Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Мальчишка глядел, как я бы глядел в его годы на человека, убившего моего отца. В упор глядел, не мигая, с сухой белой ненавистью. Пальцы его комкали подол материного платья, и я понял — он бы кинулся. Прямо сейчас бы кинулся, с кулаками, если бы материна рука не лежала у него на плече.

— Княгиня, — сказал я.

— Была княгиня. — Голос у неё был сухой и какой-то стёртый. — Теперь кто — тебе видней. Ты нынче всем тут имена раздаёшь.

По толпе за моей спиной прошло и стихло. Смелая. Или всё равно ей уже.

— Имя у тебя своё есть, — сказал я. — Как звать?

Она помолчала. Не ждала такого вопроса.

— Вот и будь Предславой, а не «была княгиня». Слушай меня, Предслава, я скажу один раз и при людях, чтоб после не перевирали. — Я говорил на весь двор, и двор замер. — Двор этот — твой. Живи с детьми, как жила. Кормление тебе с городца пойдёт, как вдове положено, — Онисим отпишет. Тебя, детей твоих, дом твой не тронет никто. Моё слово на этом.

Она глядела на меня, и в её глазах впервые шевельнулось недоверие. Так глядят на слишком хорошую цену, ища, где обман.

— А взамен? — спросила она тихо.

— А взамен ничего. Мне с баб и сирот брать нечего.

По мальчишке мои слова хлестнули, как прутом. Он дёрнулся под материной рукой, и его прорвало.

— Ты!.. — Голос сорвался на петуха, но он не остановился. — Ты моего отца убил! Ты!.. Вырасту — я тебя найду! Найду и убью, понял⁈ Понял⁈

— Ждан! — Мать рванула его к себе, закрывая собой, и впервые за весь разговор в её голосе прорезался страх.

Двор охнул. Тиун Онисим стал белее собственной лысины. Я слышал, как за спиной у меня кто-то из гридней потянул воздух сквозь зубы.

Мальчишка глядел на меня поверх материной руки — белый, трясущийся, с мокрыми от злости глазами — и ждал. И мать ждала, вцепившись в него. Весь двор тоже ждал, что сделает страшный человек с громом мальцу, который при всех пообещал его убить.

Я посмотрел ему в глаза.

— Как, говоришь, звать тебя? Ждан?

Он молчал, дышал рвано.

— Слушай меня, Ждан. Про отца твоего я тебе ничего говорить не стану. Ни худого, ни доброго. Не мне про него тебе рассказывать — вон, мать есть, она расскажет. Или люди расскажут. — Я говорил негромко, ему одному, но во дворе было так тихо, что слышали, поди, и на стене. — А что до «найду и убью» — то дело твоё, и слов твоих я у тебя не отнимаю. Мужчина сказал — мужчина в своём праве. Подрастёшь, выучишься держать оружие — приходи. Коли жив буду — сядем, поговорим. А там уж как выйдет.

Мальчишка моргнул. Такого ответа у него в голове не было — у него там был либо страх, либо плаха, а этого не было. Ненависть в глазах не ушла, но в неё вошло недоумение, а это уже трещина.

Я поднялся.

— Береги мать, Ждан. Ты теперь в доме старший мужчина — вот и служба тебе.

И пошёл дальше, не оглядываясь. Предслава смотрела мне вслед — я чувствовал этот взгляд лопатками. Что в нём было, я разбирать не стал.

Не моё дело. Моё дело — река.

* * *

Осматривали добро в княжьем гнезде до вечера.

Онисим водил меня по клетям и погребам сам и с каждым отпертым замком в нём прибавлялось спокойствия. Он ждал, что грести будут всё, а я велел писать. Луня ходил следом с берестой и вёл счёт — в столбцы, как я учил, — и тиун вскоре начал подсказывать ему сам, с азартом старого счетовода: «А вон в том углу, милок, ещё кади с прошлого году, пиши — три».

Добра было небогато. Казну Глеб выгреб на войну подчистую — в скрынях сиротело серебра горсти на две да лежали грамоты, которые я велел собрать в короб. Грамоты иной раз дороже серебра. Оружейная стояла полупустая. Всё годное ушло с князем и вернулось ко мне ещё на воде.

Зато хозяйство у городца оказалось справное, и вот его-то Глеб вычерпать не успел.

— Железа кричного — восемь пудов в кузне, — читал Луня по бересте. — Смолы варёной три бочки. Пеньки моток… мотков четыре. Зерна в амбарах…

— Зерно не трожь, — сказал я. — Зерно их, им сеять. Пиши в опись — и Онисиму под ответ. Возьмём немного смолы и пеньки, чтобы урона хозяйству не было. За это оставлю серебра по счёту, Онисим раздаст его за работу, кому положено.

— Как — раздашь? — Тиун захлопал глазами. — Ты ж… это ж твоё теперь, батюшка. По праву-то.

— По праву войны — моё. Только война кончилась, Онисим. — Я поглядел на него. — Дальше идёт хозяйство, а в хозяйстве за взятое платят, иначе в другой раз никто ковать не станет. Уразумел?

— Уразумел… — Он поглядел на меня искоса. — Чудно ты правишь, батюшка. У нас так не правили.

— Привыкайте. Я тебе ещё серебро князя твоего оставлю. Он выгреб все, ты сам видел, но сколько есть. На хозяйство, да может закупить чего потребуется.

Тиун икнул.

К вечеру сели в тиуновой избе решать кого оставить старшим. Я послал за Гудимом.

Старый сотник пришёл, пригнувшись под притолокой, сел, куда указали, и сидел прямо, положив на стол руки в шрамах. Со своими тремя десятками, что на юг не писались, он всю дорогу держался особняком, и я знал от Некраса, что старики меж собой уже всё поделили, кому что делать, и ждали только моего слова.

— Гудим. Ты на землю просился. Вот земля. — Я повёл рукой на оконце, за которым лежал Крутец. — Городец, волость, полторы сотни дворов по берегам. Сядешь старшим и твои три десятка. Спрос с тебя — порядок и река. Нужно чтоб застава стояла, дозор ходил и лихой человек мимо не шмыгнул. Онисим при тебе на хозяйстве. Воевать я вас не прошу, но набери себе дружину.

Гудим помолчал немного и ответил:

— Я под этим тыном родился, Кормчий. Под ним и помереть думал, только не так… не старшим. — Он поднял на меня глаза. — Ты ведаешь, что я