Читать книгу - "Новая география инноваций. Глобальная борьба за прорывные технологии - Мехран Гул"

капитала в зарубежные компании. В ней в миниатюре нашла отражение одна из крупнейших тенденций, разворачивающихся на уровне глобальной экономики. Десятилетиями Китай был крупнейшим получателем прямых иностранных инвестиций среди развивающихся стран. Теперь же объем иностранных инвестиций, исходящих из Китая, превышает объем инвестиций, поступающих в страну. В 2023 году приток иностранных инвестиций в Китай составил 33 млрд долларов – минимальный показатель за три десятилетия[26]. В 2022 году отток иностранных инвестиций из Китая достиг рекордных 163 млрд долларов – самый высокий показатель за всю историю[27].

Это касается не только Дэвида Валлерстайна, не только Tencent и не только технологической индустрии. Китайские частные и государственные предприятия приобретают иностранные активы во всех секторах, чему отчасти способствует государственная стратегия «Идти вовне» (Going Out). Сегодня Китай является вторым по величине в мире источником иностранных инвестиций.

Заключение сделок охватывает различные отрасли и географические регионы. Крупная китайская страховая компания Anbang владеет отелем Waldorf Astoria в Нью-Йорке. Китайский автопроизводитель Geely владеет шведским концерном Volvo. Китайская государственная автомобильная группа BAIC является крупнейшим индивидуальным акционером Mercedes-Benz. А китайская государственная химическая компания Sinochem владеет базирующейся в Швейцарии Syngenta – крупнейшей в мире компанией по производству сельскохозяйственных химикатов.

Ажиотаж вокруг сделок не остался незамеченным. США уже давно ужесточают меры против китайских производителей оборудования, таких как Huawei и ZTE. Теперь эти ограничения распространяются и на китайских инвесторов. В январе 2024 года Министерство обороны США добавило International Data Group (IDG), один из наиболее известных пекинских венчурных фондов, в список организаций, классифицированных как «компании, связанные с китайскими военными», которые участвуют в модернизации китайских вооруженных сил путем «обеспечения доступа к передовым технологиям и экспертизе». IDG, который начинал как американская венчурная фирма из Бостона, позже выкупленная китайской командой, отрицает эти обвинения. Это первый случай, когда крупная инвестиционная фирма со штаб-квартирой в Китае была включена правительством США в санкционный список. Обвинение имеет особый вес, учитывая, что оно исходит не от гражданского ведомства, ответственного за надзор за торговыми отношениями, такого как министерство торговли, а от структур национальной безопасности в Пентагоне. В конечном итоге министерство обороны исключило IDG из своего списка организаций, но этот эпизод подчеркивает возросшие геополитические риски для инвестиционных фирм, работающих одновременно в США и Китае[28].

Еще несколько лет назад американские компании охотно принимали средства от китайских инвесторов. Теперь все иначе. «В 2017–2018 годах компании, нуждающиеся в значительных инвестициях, могли рассматривать Китай как источник капитала, но сейчас это, очевидно, невозможно, – рассказал мне Шахин Фаршчи, управляющий партнер американской венчурной компании Lux Capital. – Плохо ли это? Я так не думаю. Считаю, что компаниям следует эффективнее управлять своими финансами, и в США достаточно капитала. Поэтому, если у компании действительно перспективная бизнес-модель, она сможет привлечь необходимый капитал в США»[29].

Американские регуляторы также ограничивают движение капитала в обратном направлении – из США в Китай. В сентябре 2023 года президент Байден подписал указ, запрещающий частным американским фондам инвестировать в определенные технологии в Китае и требующий предварительного разрешения для других направлений. Несколько ведущих американских венчурных компаний, включая Sequoia Capital, GGV Capital и DCM Ventures, либо официально отделились от своих китайских подразделений, либо заявили о планах сократить или реструктурировать инвестиции в Китай. Кит Рабуа, управляющий директор Khosla Ventures, крупной американской венчурной фирмы, выразил общее настроение, сказав мне: «Мы считаем Китай авторитарным режимом, который идеологически обанкротился и выглядит сомнительным с моральной точки зрения. Поэтому мы не хотим участвовать в укреплении власти КПК»[30].

Совсем недавно США были крупнейшим источником внешнего капитала для китайских технологических стартапов, а Китай – крупнейшим источником иностранных инвестиций в американские технологические компании. Сейчас ситуация изменилась. Это экономическое разделение происходит в то время, когда венчурные фирмы обеих стран сталкиваются с перенасыщенными внутренними рынками, что вынуждает их искать новые возможности за рубежом. «Я готов финансировать компании практически в любой точке мира, – говорит Кит Рабуа. – Нас не интересует, где они находятся. Мы будем их финансировать. Они могут быть где угодно – кроме Китая». Поскольку две крупнейшие мировые экономики сокращают взаимное присутствие на рынках друг друга, значительная часть капитала, который ранее циркулировал между ними, теперь перенаправляется в другие регионы, создавая новые возможности для компаний из географических зон, которые раньше оставались вне поля зрения крупных технологических инвесторов.

Одним из выгодоприобретателей этой ситуации становится Европа. Континент долгое время считался далеким третьим по силе и конкурентоспособности технологического сектора. Если в США и Китае крупнейшими компаниями являются технологические гиганты вроде Apple и Tencent, то в Европе корпоративный ландшафт по-прежнему формируют более старые компании из традиционных секторов – люксовых товаров и фармацевтики. Одна из причин, по которой континент не создал глобально значимых технологических компаний, заключается в том, что европейские предприниматели просто не имеют доступа к огромным объемам венчурного капитала, необходимого для их развития. Теперь китайские инвесторы начинают заполнять этот пробел.

Alibaba и Didi Chuxing вложили сотни миллионов в европейские финтех-стартапы, такие как N26, Lydia и WorldFirst. Kuka, одна из крупнейших робототехнических компаний Германии, была приобретена китайской группой Midea в 2022 году. Tencent владеет долями в десятках европейских игровых студий, включая крупнейшую на континенте – Ubisoft.

Как и США, европейские политики также усиливают контроль за китайскими инвестициями в стратегические технологии. Правительство Германии заблокировало приобретение Aixtron, производителя полупроводников, китайским инвестиционным фондом Fujian Grand Chip Investment Fund, предположительно по настоянию правительства США. NEURA Robotics, немецкая компания, производящая роботов, способных воспринимать окружающую среду и работать с людьми (так называемых когнитивных роботов или коботов), была основана благодаря инвестиции в 80 млн долларов от единственного инвестора – китайского конгломерата Han’s Group. В 2023 году компании пришлось выкупить доли своих китайских инвесторов и перенести все производство из Китая в Германию, по словам основателя компании, в связи с «сегодняшним деглобализированным миром». Инвестор компании сообщил мне, что у нее теперь более яркие перспективы, поскольку она может двигаться вперед с «чистым списком акционеров»[31].

Дело не только в безопасности. Это также вопрос взаимности. «Проблема с Китаем в том, что некитайскому игроку крайне сложно добиться успеха на китайском рынке – правила игры там нечестные и несправедливые для чужаков, – говорит Хуссейн Канджи, венчурный инвестор из Лондона. – Мы не можем играть на их поле, но они могут играть на нашем»[32].

В США отношение к Китаю последовательно негативное. В Европе настроения более противоречивые. Серьезные подозрения относительно мотивов Китая соседствуют с тем, что иногда выглядит как активная защита более тесных экономических связей со второй по величине экономикой мира и крупнейшим торговым партнером ЕС. Европейские лидеры призывают к более тщательной проверке сделок с участием Китая, одновременно выражая недовольство намеками на то, что решения о том, с кем Европа может или не может вести бизнес, могут приниматься где-то помимо Брюсселя. Председатель Европейской комиссии Урсула фон дер Ляйен подчеркнула необходимость для Европы сохранять свою «стратегическую автономию»[33].

Один высокопоставленный европейский чиновник сказал мне, что, размышляя