Читать книгу - "«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий"

одних другим, брались как уже готовые, сложившиеся, их происхождение или образование не исследовалось. Но тем самым из сферы анализа исключалось то единственное, что могло объяснить «истинность», или «значимость», форм.

Так выглядит дело с нашей точки зрения. Но логика подходила и начинала совершенно с другой стороны. Она имела готовые структуры формы, фиксировала на основе обычного понимания, что они «истинны» (или «неистинны»), и полагала, что для каждого знания справедливо и значимо это различение. Но нужны были точные, независимые от «понимания» смысла языковых выражений критерии истинности, а вместе с тем и определенное понимание, что такое сама «истинность». Понимание того, что [истинность] это — определенная характеристика, с одной стороны, отнесенности знаковой формы к содержанию, а с другой, соответствия структуры знаковой формы структуре содержания, установленного ходом образования знания вообще и формы в частности, — не было выработано, и поэтому характеристика знания по истинности, или значимости, выступала (и совершенно правильно) как что-то, с одной стороны, необходимое, а с другой, совершенно постороннее для формы (и для знания). Нередко его трактовали как какое-то дополнительное знание об истинности первого знания, или «сознание» истинности, значимости первого знания и т. п.

Но если сложное мысленное знание содержит два различных существенных момента — связь между элементами формы и «истинность», или «сознание истинности», — то и образование его как целого должно складываться, очевидно, из образования этих двух моментов. Таким образом, вопрос о происхождении мысленного знания распался на два по существу совершенно различных и с трудом связываемых друг с другом (а часто и [вовсе] не связываемых) вопроса: 1) как возникают связи элементов формы в ходе образования знания и 2) как обеспечивается «истинность», или «сознание значимости», созданных структур формы.

Именно эти вопросы и именно в таком виде встали в античной логике, прежде всего у Аристотеля, и обсуждались затем в логике Средневековья, однако особенно важное значение и актуальность они приобрели уже в Новое время в работах Г. Галилея, Р. Декарта, Ф. Бэкона, Дж. Локка, Г. В. Лейбница, Д. Юма и, наконец, И. Канта. Пути решения проблемы, намеченные ими, развивались далее, с одной стороны, в самой логике (проблемы индукции и дедукции — Т. Рид, Дж. Ст. Милль, Л. В. Рутковский, Ф. Г. Брэдли, Х. Зигварт и др., в самое последнее время — К. Поппер, К. Гемпель, Г. Рейхенбах), с другой — в теории познания, «логике науки», психологии (как проблемы образования понятий и категорий, проблемы аналитичности и синтетичности знаний, врожденности идей и т. п.).

Предпосылки собственно логической постановки вопроса о происхождении сложных форм мысли и вытекающая отсюда двойственность самой проблемы отчетливо осознавались при этом почти всеми логиками. Приведем характерные формулировки.

«Если после анализа функций, в каких выполняется простое суждение, мы поставим вопрос о происхождении суждения, то вопрос этот будет касаться не происхождения тех представлений, которые связывают суждение, ни тех, что являются субъектом, ни тех, что являются предикатом. Напротив, там, где мы говорим лишь об анализе фактического акта суждения, мы предполагаем их данными, — пишет Х. Зигварт. — Но вопрос касается лишь генезиса самого акта суждения, и притом с обеих его сторон, т. е. как со стороны объединения в единство субъекта и предиката, так и со стороны сознания его объективной значимости» [Зигварт, 1908, I, с. 114–115].

Итак, вопрос, как образуются сложные мысленные знания (точнее, их формы) распался в логике с самого начала на два вопроса: 1) как устанавливается, возникает связь между элементами формы и 2) как обеспечивается «истинность» сложных форм. При тех предпосылках, которые были приняты в формальной логике, этот результат вполне естественен и даже необходим. Но таким образом произошла подмена действительной проблемы двумя другими, совершенно искусственными и не соответствующими реальному положению дел. При этом если первый вопрос хоть с внешней стороны описывал какой-то момент в реальном процессе образования знания, то второй ничего не описывал и был надуманным от начала до конца. Но затем оказалось — и это тоже не должно вызывать удивления, — что именно этот второй вопрос составляет основной предмет постоянного обсуждения в формальной логике. Первый вопрос казался весьма тривиальным: связь элементов формы устанавливается посредством чисто физической деятельности — при произнесении звуков, в письме и т. п. — и может быть произвольной. А действительная проблема — на этом сходились почти все — состояла в том, чтобы объяснить, как устанавливается «истинность», или «значимость», или «сознание значимости», таких «произвольно» создаваемых структур. И эта проблема была действительно трудна уже хотя бы потому, что нисколько не соответствовала реальному положению дел и в этом смысле вообще не могла быть решена. Но попытки решения ее привели к массе плодотворных [как] в негативном, [так] и позитивном отношении исследований и к построению весьма интересных искусственных систем, таких, к примеру, как дву- и многозначные «таблицы истинности», нашедшие себе в дальнейшем применение в технике. История этих исследований и построений весьма поучительна с методологической точки зрения и должна быть подробно рассмотрена. Анализ результатов этой истории убедительно показывает, что путь, по которому шли, никуда не годен, а анализ исходных абстракций, определивших этот путь, помогает найти другой.

В заключение параграфа отметим также, что указанная трансформация предмета логического исследования делает понятными и все те возражения, которые выдвигают современные логические эмпиристы против тезиса, что логика должна исследовать образование, или происхождение, знаний. Они возражают потому, что исходят только из внешней формы существующего положения дел. Они правы, когда говорят, что традиционная логика, по существу, не исследовала и не может исследовать образования знания, что она занимается другим — определением «истинности», «доказательности» или «подтвержденности» уже сложившегося знания. Но отсюда они делают вывод, что логика и не должна заниматься вопросом образования знаний, что это вообще не может и не должно быть предметом логики. И в этом они глубоко неправы, так как пытаются увековечить существующее (по их собственным отзывам — крайне неблагополучное) положение дел. Логические эмпиристы видят многие частные недостатки логического анализа, но не видят тех органических пороков метода, которые лежат в основании их всех. Вместо того чтобы, обнаружив эти недостатки, вернуться к тем исходным задачам, которые стояли и стоят перед логикой, — действие, необходимое во всякой эмпирической науке, — вместо того чтобы объяснить произведенные абстракции, на этой основе подвергнуть существующие методы критике и постараться выработать новые, они объявляют эти методы непреложными, созданную науку — формальной (в отличие от эмпирической, «фактуальной»), а исходные задачи, создавшие эту науку, — чуждыми ее нынешнему состоянию. Иногда логических эмпиристов упрекали в слишком радикальной реформе логики. На деле они заслуживают прямо противоположного упрека, [а именно] в том, что они были слишком традиционалистами, слишком фетишизировали существующие методы формальной логики. Но их бесспорная заслуга — в осознании этих методов. Благодаря этому последние сделались более