Читать книгу - "«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий"

В точности то же самое обнаруживаем мы и на более поздних этапах развития формальной логики, в частности в теории «следования».

И это ставило в исключительно трудное положение «обоснование» логики. Либо надо было отказаться от идеи изоморфизма операций и связей, придумать для операций особые понятия и изображения и перейти к исследованию их как таковых, реформируя тем самым предмет логики, либо нужно было отказаться от самой деятельности и считать, что логика изучает только связи и отношения статичных (с одной стороны, существующих независимо от нас в реально-предметном или идеально-нормативном мире, с другой, уже выработанных нами) образований. Подавляющее большинство логиков — и здесь они были весьма последовательны в сохранении формально-логической традици — приняли эту последнюю точку зрения.

При этом — и данное обстоятельство нужно подчеркнуть — независимо от своих теоретических позиций все эти логики должны были вводить, наряду с плоскостью знаковой формы, еще одну, вторую плоскость — содержания, связи и отношения которой были основанием для определенных связей и отношений в языке. И еще нужно заметить, что все эти логики — опять-таки независимо от своих теоретических взглядов и независимо от того, как они понимали саму плоскость содержания: как плоскость вещей, фактов или мыслей, — должны были рассматривать эти связи и отношения как вневременные сущности, независимые от человеческой деятельности.

Когда мы анализируем взгляды тех, кто, подобно Аристотелю, Расселу [периода] 1900–1920 гг. и Витгенштейну, отождествляет содержание с объективным положением дел, то такой подход кажется вполне естественным: предметы, факты, положения дел со всеми их элементами, отношениями и связями есть, существуют независимо от «времени познания». Их структура определяет структуру знаковой формы по принципу зеркального отражения. (Выше мы уже говорили, что здесь в перевернутом виде выступает другое действительное отношение: исследователь гипотетически вводит и определяет как плоскость вещей, фактов ту смысловую структуру, которую он обнаруживает в знаковой форме.) Эта концепция, весьма импонирующая обыденному «здравому смыслу», рушится при столкновении с очень простыми языковыми фактами: она не может объяснить отрицательных суждений и таких языково-мысленных образований, как «Пегас», «кентавр» и т. п.

Эти трудности преодолевает другая линия, вводящая в качестве содержания языковых выражений «идеи», «мысли» (статичные образования в противоположность «мышлению»), «образы». Но на этом пути никак не удается выработать такое понимание, которое, с одной стороны, удовлетворяло бы требованию, что эти образования не являются ни духовными, ни физическими сущностями и в то же время признаются реально существующими, а с другой — не противоречило бы всем [остальным] нашим взглядам и представлениям. Как правило, [приверженцы] этой линии принимают точку зрения платоновского идеализма. С нашей же точки зрения абсолютно правы были Г. Райл и А. Айер, когда, вопреки общепринятым взглядам и самооценкам многих исследователей, [именно] таким образом квалифицировали концепции всех представителей второй линии, в том числе и концепцию Р. Карнапа[144]. С этим не соглашаются[145]. Но по сути все подтверждает правильность такой оценки.

Возьмем, к примеру, современное употребление термина «пропозиция» — proposition. Возникнув первоначально как обозначение «предложения», взятого вместе с его содержанием (Боэций, Пётр Испанский), этот термин долгое время затем употреблялся как синоним или «высказывания» — Aussage, или «суждения» — Urteil (Дж. Ст. Милль, И. А. Тэн), но постепенно приобрел новый абстрактный смысл, отличный от смысла перечисленных выше терминов, и, подобно больцановскому «Satz-an-sich» и фрегевскому «Gedanke», стал употребляться для обозначения мыслимого содержания или [говоря обобщенно] того, что определяет структуру знаковой формы и в то же время не связано с теми или иными ее частными особенностями. В этом новом смысле «пропозиция» не принадлежит ни к какому языку, это не форма слов, а какая-то внелингвистическая сущность. Первым, кто употребил этот термин в последнем указанном смысле, был Рассел[146]. Он понимал отличие этого смысла от традиционных и поэтому пользовался выражением «unasserted proposition». Позднейшие исследователи, в том числе Р. М. Итон, М. Р. Коэн и Э. Нагель, К. И. Льюис и К. Г. Лэнгфорд, а также Карнап отбросили добавку «unasserted» и [стали] употреблять для выражения этого смысла просто термин «пропозиция».

Мы уже приводили выше замечание Х. Перельмана по поводу тех внелингвистических и внелогических сущностей, которые должны вводить исследователи этой линии. Он добавляет, что, приняв эти нереальные реальности, логики по большей части колеблются в ответах на вопрос об их «философском статусе», так как «не хотят брать ответственность за онтологические предпосылки своей методологии» [Perelman, 1960, p. 132]. Но таковые, бесспорно, существуют и должны [существовать], так как их требует метод. И, квалифицируя эти предпосылки как «платоновские», Айер, повторяем, абсолютно прав.

§ 49

Выше мы сказали, что предположение о существовании изоморфизма между операциями, составляющими мыслительную деятельность в рассуждении, с одной стороны, и связями элементов знаковой формы этого рассуждения, с другой, с необходимостью требовало и другого предположения, [а именно: ] что с помощью этих операций не образуется ничего нового, никаких новых знаний, а лишь перестраивается форма уже существующего. Невозможность принять последнее положение, отказ от него неизбежно требовал поэтому и отказа от предположения об изоморфизме между мыслительными операциями и связями элементов в продуктах этих операций — знаниях. Но такая постановка вопроса заставляла искать специфику мыслительных операций, специфику мыслительной деятельности вообще, вырабатывать для выражения ее новые понятия, при этом — задача исключительно трудная — не выходя за рамки, поставленные принципом параллелизма.

Пути решения [этой задачи] были разными. На одном специфику деятельности увидели фактически в чисто физических действиях с графическими значками или физиологических действиях по произнесению звуков. Луллий и Лейбниц, к примеру, надеялись получить истинные знания посредством чисто механического комбинирования знаков. Бриджмен увидел в этой деятельности «карандашно-бумажные» операции. Очевидно, что подобные характеристики являются чисто внешними и не схватывают специфику мыслительной деятельности.

На другом пути были отмечены более существенные характеристики этой деятельности. Стали говорить о присоединении простых структур друг к другу и об исключении опосредствующих структур в соответствии с определенными правилами, о нахождении и выделении структур, которые могли бы быть присоединены друг к другу[147], об отборе подходящих структур из всего множества заданных (например, современные кибернетики). Но все эти характеристики также оставались чисто формальными и не могли объяснить, как мы получаем сложное знание. Движения по этой линии, если брать ее саму по себе, изолированно, были крайне незначительными. По существу, это движение и не было нужно, так как логиков вполне устраивал анализ в понятиях логических связей.

§ 50

Основной проблемой, которая привела к созданию понятия о собственно мыслительной деятельности, была проблема образования простых элементарных «кирпичей» рассуждения (мышления). Предпосылкой этого было вычленение мышления как особой познавательной функции, осуществленное Р. Декартом и Ф. Бэконом в