Читать книгу - "Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров"

ни одна из этих форм не может установиться в нем окончательно. Поэтому все они эфемерны, никакая из них не имеет ценности для мира. Соответственно, нет смысла о них заботиться. Остается лишь отдаться своим инстинктам, главный из которых — стремление к самосохранению; и не потому, что так будет «правильно» — в безличных законах природы не может быть ничего правильного, то есть разумно-целесообразного, — а исключительно потому, что так проще. Проще смириться со своей ролью живого механизма, управляемого объективными законами. И только страх наказания может помешать вести себя аморально. Но если человек достаточно разумен и ему хватает силы духа, а также честности, чтобы все это признать, то его поведение должно быть свободно от каких-либо моральных норм. Если же вы с этим не согласны и тем не менее мните себя атеистом, значит, в самóм своем фундаменте ваш атеизм имеет глубокую трещину, которая его разрушает.

В целом представляется, что Сартр был прав: если Бога нет, то все позволено[168], в том числе любая мораль или даже отсутствие таковой. Об этом говорил и Кант: «…если мир не имеет начала и, следовательно, также творца, если наша воля не свободна и душа так же делима и бренна, как и материя, то моральные идеи и принципы также теряют всякую значимость и рушатся вместе с трансцендентальными идеями, служившими для них теоретической опорой»[169]. Только принимая — явно или неявно — предположение о существовании Бога, мы имеем основание считать, что мир един и разумно организован, что его развитие имеет определенные цели и, соответственно, возможна абсолютная шкала ценностей, применимая ко всем явлениям, в том числе к человеческому поведению, и определяющая, насколько они этим целям соответствуют. Лишь при таком условии есть смысл говорить о гармонии и красоте, о добре и зле, о моральных принципах и нравственном императиве.

Основные главы этой книги как раз и были посвящены тому, чтобы показать оправданность указанного предположения. Представленное в них понимание Бога по своей сути близко к учениям многих религий, в том числе авраамических, но отличается от этих последних своим пантеистическим характером. Тем не менее определяющим, на мой взгляд, является признание единства божества. В этом смысле изложенная концепция наследует религиозным учениям, берущим свое начало в книгах Торы или Ветхого Завета.

Вместе с тем эти религии отличаются жесткими предписаниями в плане практической морали. Бог в них нередко предстает деспотичным владыкой, и это накладывает отпечаток на отношение верующих к моральным нормам. Страх перед Богом подчас становится чуть ли не главным, а то и единственным, стимулом для их соблюдения. С этой точки зрения может показаться характерным принятое в Православии выражение «раб божий», относящееся ко всякому человеку. Трудно требовать от раба добровольного и чистосердечного соблюдения правил, установленных его господином.

Однако в том же Православии страх перед Богом обычно трактуется не как боязнь кары, а как нежелание нарушить его заветы и оказаться вне общения с ним, являющееся следствием любви к Богу. Кроме того, сознание своей подчиненности высшему Началу избавляет от страха перед всеми иными силами, которые только могут угрожать человеку[170]. Те же, кто не хотят быть «рабами божьими», часто являются рабами своих страхов, инстинктов и сиюминутных желаний, о чем нередко сожалеют, повторяя в очередной раз свои ошибки, но не имеют силы что-либо изменить и хотя бы на время сбросить с себя ярмо такого рабства. Между тем слово «раб», встречающееся в церковнославянских текстах, не содержит ничего оскорбительного и выступает синонимом слова «работник» (в греческом оригинале и в переводах на некоторые другие языки — скорее, «слуга»). Вообще же христианское понимание отношений между человеком и Богом предполагает не рабство, а сыновство, поскольку все мы — дети Отца Небесного. Сын служит отцу не из страха, а из любви. И в этом истоки христианской морали: «…“возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим” — сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: “возлюби ближнего твоего, как самого себя”; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки»[171].

Очевидно, что религиозная мораль идет здесь гораздо дальше, чем общепринятая светская мораль. Требование любви к ближнему по своей альтруистичности превосходит даже «золотое правило» нравственности. При этом основание у них, в сущности, одно. Человек должен заботиться о другом человеке и даже любить его в силу того, что они оба причастны единому божественному Началу и подобны друг другу. Я должен любить другого потому, что я люблю себя. Сама заповедь любви, кстати, не является изобретением христианства. Фраза «люби ближнего твоего, как самого себя»[172] впервые встречается в Пятикнижии и уже потом повторяется в книгах Нового Завета. Но именно христианство обращается к ней наиболее часто. В писаниях одного из Отцов Церкви — Блаженного Августина — она трансформировалась в известный и еще более радикальный афоризм: «Люби — и делай, что хочешь»[173]. Имеется в виду, что те поступки, которые продиктованы духом любви к ближнему, каковы бы они ни были, не могут причинить зла.

В этой связи снова вспоминается буддийская притча о монахах и моряках. Вряд ли Блаженный Августин подразумевал подобные случаи. С точки зрения христианства, убийство является, пожалуй, одним из самых тяжких грехов, и совершать его особенно не подобает людям, считающимся святыми. Возможно, монахам следовало добровольно отдать золото, предназначавшееся для буддийской святыни, и даже принять смерть. Трудно сказать, какой образ действий в их положении был бы правильным. Однако намерения их все же были благими и происходили из чувства любви к ближним.

Человек не обладает разумом Бога и не в состоянии предвидеть все последствия своих поступков. Он обречен совершать ошибки — и в отношении собственной жизни, и в отношении жизни окружающих. Единственное, за что он может нести полную ответственность, — это направленность его воли. Если воля искренне устремлена к благу и движима любовью к людям, то этого достаточно, чтобы признать ее доброй и нравственной. Поступки же и их плоды могут быть разными, не всегда отвечающими характеру исходных намерений.

Но как быть тем, кто лишен доброй воли? Означает ли ее отсутствие то, что существование такого человека являет собой зло? Подобные вопросы уже рассматривались, и при этом констатировалось, что само по себе существование не может быть злом. В основе всякого существования —