Читать книгу - "Мысли о мыслящем - Константин Валерьевич Захаров"

к противоречиям и конфликтам, тогда как для мира сознания, духа, где практически нет барьеров между действующими агентами, должно быть характерно гораздо большее единство.

Но как эти миры сосуществуют на одном «субстрате», то есть как «небесное» блаженство может сочетаться с земной оставленностью, лишенностью, заброшенностью? Как вообще могут ужиться рай и ад? И почему божественный Абсолют породил несовершенство материального мира?

Задавая эти вопросы, я сознаю, что они несут на себе человеческую эмоциональную окраску. Не будь ее, пропала бы вся их острота. Эти противоречия не имели бы никакого значения, если бы мы не рассматривали их с точки зрения чувствующих существ. Тогда все объяснялось бы сложноструктурированностью, многоуровневостью бытия, выражающей, скорее, его разнообразие, полноту и совершенство.

Между тем чувства — это то, что принадлежит сфере восприятия; то, что ближе к царству иллюзии, чем к реальному миру сущностей. Те из них, что мы считаем негативными, нежелательными, возникают только при определенных восприятиях; и, стало быть, если эти последние каким-то образом исключить или трансформировать (на что нацелены некоторые духовные практики), то тем самым снимутся все проблемы. И все же одна проблема в любом случае остается: это сама способность того, что я полагаю своей духовной основой, испытывать подобные негативные состояния. Как могла она зародиться внутри изначальной гармонии истинного бытия? Единственный ответ, который приходит мне на ум, — что на самом деле она часть этой гармонии.

Неудовлетворенность, отвращение, страх, боль, — все это те формы, которые принимает энергия отрицания, заставляющая мир двигаться вперед, отталкиваясь от наличного бытия и избегая застоя и омертвения. Может даже создаться впечатление, что наш удел — служить топливом для этого движения.

Такое понимание своего места в мире, конечно, не вдохновляет. Пусть это выглядит эгоистично, но все же какое нам может быть дело до вселенской гармонии, если она достигается ценой наших страданий? Да и что такое тогда «вселенская гармония»? Может ли страдание жертвы компенсироваться довольством хищника, утолившего голод? Как соизмерить подобные аффекты разных сознаний и свести в одно изящное уравнение? Кажется, что пока остается множественность сознаний, такая задача в принципе не разрешима.

Только единое Сознание, охватывающее все бытие, может примирить в себе столь различные состояния, и именно потому, что для него они перестают быть отдельными состояниями и становятся лишь моментами в движении единого сознательного потока, подобно тому как противоречащие друг другу суждения и устремления органически сочетаются во внутренней жизни человеческой личности. Чтобы приобщиться к этому потоку, наше маленькое «я» должно перестать цепляться за свою самость, преодолеть свою обособленность и слиться с большим «Я».

Но если мы погрузимся в блаженство божественной жизни или нирваны, то мы перестанем быть проводниками энергии, толкающей мир вперед. Наше место, впрочем, займут другие, и общий баланс того, что мы называем удовольствием и страданием, добром и злом, в целом не изменится. (Да и вряд ли возможно по-настоящему «выйти из игры», навсегда покинув не только «сансарическое» существование, но и управляющий им духовный мир, где также царит множественность.)

Попробуем, однако, внимательнее приглядеться к тому, что скрывается за нашими понятиями страдания и зла.

Зло — это все то, что заставляет чувствующее существо страдать. Наиболее очевидная и универсальная форма страдания — физическое страдание, то есть боль.

Что происходит, когда боль охватывает сознание? О чем она говорит (не будем забывать о ее сигнальной функции)? Представляется, что боль возвещает о наступлении хаоса, вторгающегося извне или возникающего изнутри и нарушающего привычный порядок и цельность той картины мира, которая сложилась в сознании. Но затрагивает ли этот хаос реальный мир? Или же это лишь пустая угроза, вся сила которой зиждется на том, что мы в нее верим?

То, что мир, каким мы его видим, не реален, кажется, не нуждается в особом обосновании. В сущности, это аксиома, из которой исходит философское познание. Очевидно, что мир, который мы знаем и воспринимаем, — лишь отражение реального мира в нашем сознании. К тому же то, что нам кажется целостными объектами, на самом деле состоит из частей, которые в свою очередь состоят из частей (даже такие элементарные частицы, как кварки, возможно, состоят из еще более элементарных частиц — гипотетических преонов). Поэтому наблюдаемый нами распад макрообъектов не является подлинной катастрофой — он не затрагивает сущностных основ бытия.

Какой бы материальный объект или явление мы ни рассматривали, существование его — конечно, оно не принадлежит ему как постоянное, неотъемлемое свойство; то есть это «существование» — не настоящее, а призрачное. Можно предположить, что сама материя как целое существует постоянно. Но что такое материальная основа, очищенная от всех материальных явлений, и следует ли называть ее материей? Очевидно, что это тот самый «субстрат», о котором говорилось в начале главы. А все в строгом смысле слова «материальное» (= физически материальное) — лишь кажимость, майя, если воспользоваться индуистской терминологией. Нам, разумеется, сложно в это поверить — как сложно было много веков назад поверить в гелиоцентрическую систему, ежедневно наблюдая движущееся по небу солнце (хотя, рассуждая логически, ничто не мешало заключить, что такой видимый эффект вызван движением Земли, а не Солнца). Похожим образом и привычная материальность мира является лишь обманчивой видимостью, а вовсе не незыблемым фактом, вокруг которого должно вращаться все наше мировоззрение.

Соответственно, когда боль сигнализирует о разрушении материального тела, это не означает, что рушатся основы нашего бытия. Если мы вообще причастны бытию (а что-то в нас, несомненно, причастно), то наше существо неподвластно такому разрушению. Рушится иллюзорная картина мира, в которой мы считали свое тело реально существующим, и, как всякий крах иллюзий, это тяжело.

С другой стороны, тот хаос, якобы грозящий поглотить сознание, который приносит с собой боль, не есть подлинное разрушение сознания. Захлестываемое волнами боли сознание продолжает фиксировать образы окружающего мира и не утрачивает воспоминаний, а когда боль стихает — постепенно возвращается к прежнему мировосприятию и к своей обычной деятельности (и даже если они нарушаются, то при этом повреждается не сознание как таковое — оно продолжает функционировать, насколько это возможно, в изменившихся обстоятельствах, — а психика и структуры мозга). Боль не разрушает сознание; она лишь одно из его состояний, которое, как и всякое состояние сознания, пере-живается, «накладываясь» на предыдущие состояния, а не «затирая» их, и сменяется последующими.

Правда, признав боль обычным и, в некотором роде, естественным для сознания