Читать книгу - "«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий"

появились совершенно новые по своему содержанию области (мы фиксируем их в категориях числа, величины, состава, отношения, зависимости, связи, переменной и т. п.); внутри языка сложились новые системы со своими особыми знаковыми формами: арифметика, алгебра, геометрия, дифференциально-интегральное исчисление и т. п.; внутри каждой из них сложилась своя особая техника оперирования со знаками. Все эти новые виды мышления никак не могли быть «схвачены» в понятиях аристотелевой логики. Это выступило уже в простейших примерах умозаключений об отношениях (А = В, В = С, следовательно, А = С), к которым аристотелева система не могла быть применена без нарушения своих основных принципов; тем более никто не пытался применять ее к числовым и алгебраическим выкладкам. Таким образом, с развитием мышления, с появлением в его совокупной системе новых по своему содержанию областей стал заметным и непреложным тот факт, что понятия аристотелевой логики никак не могут рассматриваться в качестве общих для всего мышления и независимых от особенностей его содержания.

Одним из проявлений частичного осознания этого факта стала антиаристотелевская методологическая линия Г. Галилея, Ф. Бэкона и Р. Декарта. Однако в силу ряда обстоятельств (мы надеемся подробно разобрать их в другом месте)[141] она не смогла стать логической линией и поэтому не дала настоящих положительных результатов. В то же время действительно революционизирующее значение обнаруженного факта было затушевано, а его действие на саму логику значительно ослаблено двумя обстоятельствами: во-первых, тем, что применение любого по своему содержанию готового знания к каким-либо единичным объектам может быть осуществлено в форме суждений принадлежности, полностью укладывающихся в рамки аристотелевой субстрат-атрибутивной логики; во-вторых, тем, что рефлективный анализ логических понятий Аристотеля, стимулированный выступлениями Г. Галилея, Ф. Бэкона и Р. Декарта, начиная с работ Т. Гоббса и Г. Лейбница и кончая работами И. Канта, показал, что в них действительно не учитывается зависимость формы мысли от содержания. Выяснение этого факта, естественно, явилось важным аргументом в пользу положения, что эти понятия имеют всеобщий характер. Это положение получило свое развернутое теоретическое обоснование в теории И. Канта об априорных формах мышления, независимых от содержания и противостоящих ему (см. § 23). Поэтому, несмотря на появление все новых и новых по своему содержанию и языковой форме областей мышления, несмотря на мощную антиаристотелевскую линию Г. Галилея, Ф. Бэкона и Р. Декарта, логика продолжала ориентироваться исключительно на традиционные понятия, и чем сильнее по мере развития мышления становились тенденции к разработке «содержательной» логики, тем резче «формальная логика» выдвигала свой (теперь уже сознательно сформулированный и подкрепленный рефлективным анализом) принцип независимости языковой формы мышления от особенностей его содержания[142].

В XIX веке этот принцип стал играть уже исключительно вредную роль. Выделенные Аристотелем общие характеристики субстрат-атрибутивного мышления определялись как «формы», независимые от содержания; с другой стороны, сами «формы» определялись как то общее, что уже выделено во всех мыслях, независимо от их содержания, и эти определения, взаимно подкрепляя друг друга, обосновывали ограничение логики традиционной областью субстрат-атрибутивного мышления.

Но это в свою очередь означало, что все новые, постепенно возникающие области мышления должны были: либо исследоваться вне границ самой науки логики, либо совершенно насильственно, вопреки всем фактам и всякой очевидности, втискиваться в уже существующие понятия о языковых формах субстрат-атрибутивного мышления. Особенно разыскивать эти две линии в истории науки не приходится: они заявляют о себе, начиная с XVII века, буквально на каждом шагу.

Рядом с логикой (в узком смысле) появляются: методология (P. Декарт, Ф. Бэкон), наукоучение (Б. Больцано, И. Г. Фихте, Э. Гуссерль), теория познания, или гносеология (последователи и критики И. Канта в XIX столетии), логика Гегеля, эпистемология (Л. Ферри, Э. Сэт, Л. Т. Хобхауз, Э. Мейерсон, Ж. Пиаже), философия науки (М. Шлик, Р. Карнап, Г. Рейхенбах) и др. Каждое из этих направлений стремится восполнить ограниченность формальной логики и охватить своим исследованием те области мышления, которые не были ею учтены. Нередко реальное логическое исследование выталкивается в область истории науки (Э. Кассирер, Э. Мейерсон, Д. Д. Мордухай-Болтовский) или в область так называемых «обоснований» той или иной науки (Э. Мах, А. Пуанкаре, Д. Гильберт, Ф. Франк, П. Бриджмен, В. Кёлер, Л. Блумфильд, Л. Ельмслев и др.), которые лежат где-то между самой этой наукой, ее историей и ее философией, но не составляют органической части логики.

В. Понятия формальной логики не отражают различия между мыслительной деятельностью как таковой и ее продуктами — мысленными знаниями (§§ 47–52)

§ 47

Еще одним важным следствием принципа параллелизма было то, что в понятиях формальной логики не проводилось достаточно четко и последовательно различение мыслительной деятельности как таковой и ее продуктов — мысленных знаний.

Это не значит, что различие между деятельностью познания и ее продуктами совсем не чувствовалось и никак не фиксировалось. Наоборот, с представлением о том, что мышление, как и всякое другое познание, является определенной деятельностью, мы встречаемся уже у Платона и Аристотеля, и затем оно проходит через всю историю наук о мышлении, в том числе через всю историю логики. Поэтому, формулируя приведенное выше положение, мы имеем в виду другое: надо было не только знать, что мышление есть деятельность и что в результате его возникает мысленное знание, отличное от этой деятельности, — надо было превратить это знание в рабочий принцип объяснения мышления и ввести для фиксации того и другого особые понятия и особые изображения. А в формальной логике это не было сделано. И не случайно.

Выше мы уже выяснили, что предмет формальной логики ограничивался фактически одной только знаковой формой языкового мышления; если плоскость содержания — единицы мысли (понятия, концепты, общие идеи) или единицы объективного положения дел (предметы, факты и т. п.) — как-то и учитывалась, то рассматривалась при этом всегда как зеркальное отражение плоскости формы. А это обстоятельство предопределяло другой момент: простые знаки, а [вместе с ними] и их содержания брались как уже готовые, сложившиеся и, [более того], остающиеся неизменными на протяжении всего процесса рассуждения (мышления).

Поскольку логики исходили из строения знаковой формы, это вполне естественно: они имели перед собой уже сложившуюся форму и, расчленяя ее на простейшие значащие единицы, доходили до отдельных знаков, которые дальше уже не могли быть разложены при таком подходе. Вопрос, как они возникли, сложились, не имел смысла в заданном контексте исследования; сама постановка его, так же как и решение, была возможна только при ином подходе, иной точке зрения.

Но и для тех, кто в качестве собственно предмета логики рассматривал не плоскость знаковой формы, а гипотетически вводимую плоскость «мыслей» — концептов, понятий, общих идей и т. д., — такой подход тоже был единственно возможным, поскольку эти единицы плоскости содержания вводились на основе анализа знаковой формы и были лишь ее зеркальным отражением.

Правда, чтобы обосновать такой подход к плоскости субстанциальных мыслей, приходилось придумывать разнообразные оправдания и производить весьма искусственные абстракции. Чаще всего они шли по