Читать книгу - "Русский мотор - Виктор Гросов"

на две смены я велел отложить. Собирать новый привод и согласовывать сложные изменения пока оставил за собой.

Убирать готовые рисунки было жалко. Я подписал на папке, к чему вернуться после первой дорожной пробы, и положил её в шкаф. Зато на испытанную конструкцию больше не нужно тратить ни медь, ни поиски свободного станка. Можно было браться за установку на раму.

На следующий день Лаптев, наш счётовод, принёс окончательный расчёт по насосу. Из полученных денег он вычел расходы, отдельно начислил долю Корнееву и подвинул ко мне ведомость старой задолженности рабочим.

— Теперь можем закрыть, Николай Андреевич. Целиком.

Я пересчитал остаток, проверил отложенное на материалы и ближайшее жалованье.

— Выдавайте сегодня.

Рабочих вызывали по одному. Нынешний заработок Лаптев считал отдельно, прежний долг — отдельно, по другой записи. Купюры расправлял на столе, мелочь выкладывал рядом. Я остался в конторе, чтобы при необходимости ответить на вопросы, и впервые за долгое время не следил с тревогой за каждой новой стопкой денег.

Один из слесарей долго водил пальцем по строкам.

— Стало быть, за прежнее всё?

— Всё, — подтвердил Лаптев. — Посмотрите остаток.

Слесарь перечёл запись, улыбнулся и сложил полученное вдвое.

— Жене покажу. А то она уж со мной спорит: говорит, я забыл, сколько должны.

Когда подошёл Миша, счётовод придвинул ему обе суммы. Ученик пересчитал, спрятал за пазуху и потоптался возле двери.

— Что ещё? — спросил я.

— Маме можно сказать, что больше не должны?

— Можно. Всё получил.

Миша ещё раз посмотрел на Лаптева. Тот подтвердил, и ученик выбежал в цех. Через открытое окно я слышал, как он кому-то объясняет расчёт: нынешнее вот столько, старое вот столько, а остатка больше нет.

Вечером я застал дома приготовления к переезду. В передней на маленьком сундуке сидела Дуня, дочка Федосьи. Девочка придерживала свёрток с торчавшим из бумаги углом рамки.

Её мать была мастерицей по футлярам и отделке, работала с ювелиром Розеном и помогала Лизе с украшениями. Недавно закончили московский заказ, полученный сестрой у Корсаковой: Федосья обтянула футляр тканью и устроила внутри мягкое гнездо для цветка со скрытой миниатюрой. Теперь она сдала работу, получила плату и наконец внесла деньги за отдельную комнату.

Аркадий нашёл подводу. Мой приятель с обычной своей решительностью взялся распоряжаться погрузкой, но Федосья немедленно объяснила ему, что можно класть сверху, а что нельзя даже наклонять.

— На кровать сундук не ставьте. Она и без того скрипит.

— Тогда на сундук поставим меня, — предложил он. — Я пока не жалуюсь.

Дуня улыбнулась, но свёрток прижала крепче.

Кровать и остальные вещи забрали со старого жилья. Мы с Лизой дошли до нового двора пешком; я нёс тяжёлый узел, сестра — корзину с посудой. На лестнице пахло варёной капустой и мокрой одеждой. Федосья отперла дверь собственным ключом, впустила нас и на минуту задержалась у порога, оглядывая комнату.

Она была узкая, с одним окном во двор. Подоконник недавно отмыли, на стене осталось светлое место от снятой полки. Возле двери помещался рабочий стол, дальше — две кровати. Федосья поставила корзину и повернулась к дочери.

— Твою куда поставим?

Дуня посмотрела на кроватную спинку у меня в руках, потом на мать.

— Здесь хочешь или у окна? — повторила Федосья.

Девочка подошла к подоконнику, потрогала тёплое дерево, выглянула во двор.

— У окна. А цветы сюда можно?

Лиза распаковала подарок — рисунок васильков в тонкой рамке — и приложила к выбранному простенку. Дуня прищурилась, подвинула её руку повыше и только тогда кивнула.

Мы с Аркадием всё это время держали кровать в проходе. Я переменил хват, приятель беззвучно показал мне: ещё минутку. Федосья разгладила чистую занавеску, посмотрела на дочь и сказала, что так будет хорошо.

Пятнадцатого июня Корнеев пришёл раньше меня.

На его верстаке лежали незавершённые ремонты, рисунки и мерки. Он показывал Глухову каждую работу: что обещано, что уже сделано, где оставлен запас на обработку, какую деталь нельзя отдавать без повторной проверки. Степан Трофимович записывал и время от времени просил вернуться к предыдущему листу.

После обхода мы ещё раз оговорили обязанности при рабочих. Распределять людей, принимать обычные починки и останавливать сомнительную работу теперь предстояло Глухову. Новую сборку и сложные переделки он согласовывал со мной.

Доплату за дни самостоятельного ведения работ Лаптев уже начислял; с шестнадцатого начиналась полная прибавка за заведование.

— Если Степан Трофимович остановил работу, без него не пускать, — сказал я слесарям. — Покупателю срочно — зовите меня. На месте разберёмся.

Глухов выслушал, убрал очередь в тетрадь и подошёл к станку. Один из рабочих задержал Корнеева у верстака.

— Может, ещё сойдётесь, Павел Фомич?

— Мы уже обо всём договорились.

Мастер ответил спокойно, без раздражения. Потом достал ключ и отпер нижнюю дверцу шкафа.

Я знал, что здесь хранится его инструмент, но только теперь увидел всё разом: два шабера с потёртыми рукоятками, небольшой угольник, мерительный инструмент в самодельном чехле. Корнеев разложил вещи на тряпице, завернул, перетянул тесёмкой. Старую кружку с отколотым краем поставил рядом.

Из глубины шкафа вынул толстую тетрадь. Полистал её, достал отдельный рисунок и положил к заводским бумагам. Личные записи убрал в сумку.

На полке осталось светлое пятно под кружкой.

Я принёс окончательный расчёт. Корнеев проверил записи, пересчитал деньги и расписался. Доля за насос была включена полностью.

В цехе уже никто не притворялся, будто занят только своим делом. Миша стоял с кистью в руке, слесарь перестал вращать рукоятку тисков. Я подал мастеру руку.

— Спасибо, Павел Фомич. За насос, за то, что Глухова подготовили. За все эти месяцы.

Он пожал её крепко, глядя прямо на меня.

— И вам спасибо, Николай. Обещанное исполнили.

Я кивнул. Говорить про отца, при котором Корнеев здесь работал, не стал бы: слишком многого о тех годах не помнил. А за недавние месяцы ещё нашлось бы что сказать. Вспомнились январский пуск, поездка на склад, поздние разговоры возле разобранного двигателя. Он тогда оставался допоздна вместе со мной, и ни разу мне не пришло в голову, что скоро придётся обходиться без него.

— В воскресенье буду, — сказал я. — На открытии.

— Приходите. Ждём.

Корнеев обошёл рабочих. Кому-то пожал руку, с кем-то перебросился двумя словами. У Миши задержался и поправил завернувшийся край передника.

— Деталь, если испортил, сразу показывай. Не прячь до вечера.

— Я не прячу, — тихо ответил ученик.

— Вот и хорошо.