Читать книгу - "Поэтика грезы - Гастон Башляр"

озера. И вот Одиберти пишет прекрасные страницы, полные динамической психологии, о попытке полета, состоявшемся полете и полете, потерпевшем неудачу. Вначале мы видим убеждения, рожденные в сновидениях, – онирические убеждения, подготовленные или укрепленные мечтами о невесомости, которые не покидают сознание Мелюзины на протяжении дня: «Иногда, закрыв глаза, лежа в траве или в постели, она пыталась сбросить груз земного притяжения. Вы выходите из своего тела со всеми его оковами, мешающими странствию налегке. Вы с усилием поднимаете себя в воздух, над своей оболочкой – и всё же эту оболочку, вашу плоть, вы забираете с собой, но уже лишенную остова, очищенную от скверны. Однажды ночью ей даже показалось, что она смогла. Она ощутила, как ее поднимает к потолку. Ни спина, ни ступни, ни живот больше не чувствовали опоры. Она плыла вверх. ⟨…⟩ Сон ли это был? Или явь? И всё-таки она ухватилась левой рукой за балку. Прежде чем опуститься, она успела отломить три щепки – надежное доказательство. И тут же рухнула – рухнула! – в сон. Наутро три щепки исчезли»[365].

Писатель, наделенный воображением, выступает здесь как тонкий психолог. Он знает, что в снах о полете мечтатель не испытывает недостатка в объективных подтверждениях. Он отламывает щепку с потолочной балки, срывает лист с верхушки дерева, берет яйцо из вороньего гнезда. К этим фактическим свидетельствам добавляются стройные рассуждения, аргументы, тщательно подобранные для тех, кто не умеет летать. Но, увы, по пробуждении вещественные доказательства исчезают из рук, а веские доводы – из сознания.

Но благо ночного сна о невесомости остается. Грезы подхватывают росток зародившегося ночью воздушного существа. Мечтание продолжает питать его, но уже не вещественными знаками, не опытом, а образами. И снова образы здесь – всесильны. Когда в душу проникает блаженное чувство легкости, оно наполняет и тело, так жизнь на мгновение подчиняется власти образов.

Чувство легкости так осязаемо! Так полезно, так ценно, так одушевляет! Отчего же психологи не задумываются о том, чтобы разработать для нас методику обучения этой легкости бытия? Выходит, поэту достается задача научить нас впускать ощущение легкости в нашу жизнь, придавать значение впечатлениям, которыми мы слишком часто пренебрегаем. И здесь снова Одиберти – наш проводник.

Едва Мелюзина взбирается по отлогому склону холма, ее шаги легки, она уже летит: «Захмелев от небес, проглоченных, словно крошки, словно капли лазурного эликсира, наделяющего способностью летать, она идет, шагает всё дальше, но вот уже растут у нее крылья, черные, как ночь, окаймленные шипастыми хребтами гор. Нет! Сами горы стали тканью ее крыльев, горы со своими альпийскими пастбищами, домиками, елями. ⟨…⟩ Она верит, что крылья живут, трепещут. Начинают биться. Взмах. Она идет. Взлетает. Отрывается от земли. Летит. Она – сам полет…»[366]

Эти страницы нужно читать с особым напряжением внимания, с доверием к каждому слову. Автор хочет заставить читателя поверить в реальность космических сил, работающих в образах полета. Его вера не просто способна сдвинуть горы, она дает им крылья. Разве вершины – не крылья? Ища поддержки у воображения, автор неотступно преследует читателя, тормошит его. Кажется, я слышу голос поэта: «Когда же ты наконец взлетишь, читатель! Или так и останешься безвольно сидеть, в то время как весь мир рвется ввысь?»

О! у книг тоже есть свои грезы. У каждой – своя тональность мечтания, ибо всякой грезе присуща особая тональность. И если индивидуальность грез слишком часто остается непризнанной, то лишь потому, что мы привыкли считать их спутанным состоянием психики. Но грезящие книги исправляют эту ошибку. Таким образом, книги – наши подлинные наставники в мечтании. Если с головой не уходить в чтение – зачем читать? А уж если по-настоящему погрузился в грезы – как оторваться от книги?

Итак, продолжая читать Одиберти, мы понимаем: полет покоряет мир. Мир должен летать. Столько тварей земных живут полетом, что не остается сомнений: полет – ближайшее будущее возвеличенного мира. «…Сколько птиц – больших, малых, и шуршащая стрекоза, и семблида[367]* со слюдяными[368] крыльями, вдвое короче своей самки. Да, это – озеро, вселенная. А она топчется по дну озера на полусогнутых, и ей стыдно»[369]. Значит, надо каждый раз повторять сначала дерзкий шаг, который вознесет мечтательницу в небесную лазурь. Если дано летать, нельзя оставаться на земле: «Она должна наконец взмыть ввысь. Должна взвиться и парить, рассекая воздух. Лети, дитя безродное, душа одинокая, тусклый огонек… Лети!.. Она летит… Материя истончается. Плотный, как волны, воздушный поток держит ее. Она обретает птичью силу. Она царит»[370].

Но в момент наивысшего торжества – обвал. Мечтание рушится. Великая скорбь «дрожит в набате поражения», колокола звонят по существу, низвергнутому с высоты грез в реальность. «Неужели она так и не взлетит? Неужели разрыв между природой воды и природой воздуха неодолим?» Возможно ли, чтобы столь прекрасная, столь могучая, столь пленительная греза разбилась о действительность? Она так прочно вплелась в жизнь – нашу жизнь! Она так явственно одушевляла взлет жизни! Она наделила наше воображающее существо такой полнотой бытия! Она стала для нас дверью в мир – такой новый, так высоко вознесшийся над миром, изношенным повседневностью!

Ах! И всё же, как бы ни были слабы наши воображаемые крылья, греза о полете открывает перед нами мир, она сама – дверь в мир, огромная, настежь распахнутая дверь. Небо – окно мира. Поэт учит нас держать его широко открытым.

Несмотря на пространные и многочисленные отрывки из книги Жака Одиберти, которые мы здесь привели, нам не удалось проследить за воздушной грезой во всех ее взлетах и виражах; мы не смогли описать все перипетии диалектики перехода от водного космоса к космосу воздушному. Разбивая цитаты, мы нарушили динамику текста, поэтическую взаимосвязь образов, богатых и причудливых, благодаря которой достигается целостность мечтания. И всё же мы надеемся, что смогли наглядно показать читателю особое психическое напряжение, которое искусство поэта вносит в простой пересказ событий грезы. Единство поэтической формы органически соединяется с цельностью мечты.

Если бы Поэтика Грезы могла оформиться как наука, она выработала бы методы исследования, позволяющие системно изучать активность воображения. На основе рассмотренного примера можно было бы составить вопросник для определения способности к восприятию поэзии образов. Именно поэтические достоинства делают грезу благотворной для психики. Через поэзию греза становится позитивной деятельностью, достойной внимания психолога.

Если не следовать за поэтом в его осознанно поэтическом мечтании, как можно создать психологию воображения? Неужели мы станем собирать материалы у тех, кто не фантазирует, кто запрещает себе фантазии, кто сводит буйство образов к устойчивой идее, или у других – еще более изощренных противников