Читать книгу - "Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин"

пройдет, прежде чем вы доберетесь до затаенной мысли и настоящего учения великих людей; но хоть немного почитайте их добросовестно, и вы поймете одно: то, что вы принимали за свое «суждение», не более как случайный предрассудок; это занесенные ветром, спутанные, тощие плевелы заброшенной мысли; вы увидите, что умы большинства людей немногим отличаются от заглохшего, дикого пустыря, частью бесплодного, частью поросшего ядовитым кустарником и подозрительными зловещими травами, посеянными ветром; увидите, что первое, что вам надо сделать и для них и для себя, это сжечь весь пустырь с беспощадным презрением; обратить бурьян в кучи полезной золы, потом вспахать его и засеять. Весь ваш настоящий труд в области литературы во всю жизнь должен начинаться с повиновения приказу: подними новь и не сей среди кустарника.

27. II. Когда вы внимательно выслушали великих наставников, чтобы проникнуть в их разум, вам предстоит подняться еще выше: проникнуть в их сердце. Вы пришли к ним сначала за ясностью зрения, останьтесь же затем, чтобы приобщиться их праведной и могучей страсти, их страстности и впечатлительности. Я не боюсь этих слов, еще менее боюсь их значения. В последнее время много кричали против впечатлительности, но, уверяю вас, мы страдаем не от избытка ее, а от недостатка. Способность чувствовать более или менее сильно обусловливает большее или меньшее благородство как в людях, так и в животных. Если бы мы были губками, произвести на нас впечатление было бы трудно; если бы мы были земляными червями, которые каждую минуту могут быть надвое разрезаны заступом, слишком сильное впечатление было бы для нас зловредно. Но так как мы – люди, оно нам здорово; более того, самая наша человечность находится в прямой зависимости от нашей впечатлительности, и достоинство наше обусловливается мерою страсти, на которую мы способны.

Помните, я говорил вам, что непорочное великое общество почивших недоступно никакому низкому или вульгарному человеку. Что, по-вашему, разумел я под словом «вульгарный»? Что вы сами разумеете под словом «вульгарность»? Вот богатая тема для размышления; но в коротких словах сущность вульгарности определяется как недостаток впечатлительности. Простая, наивная вульгарность – только тупость душевных и телесных восприятий, обусловленная отсутствием образования и развития; но настоящая, врожденная вульгарность подразумевает ужасающую бесчувственность, которая становится источником всевозможных животных привычек, делает человека способным совершить преступление без страха, без удовольствия и без сострадания. Тупость физическая и душевная мертвенность, низкое поведение и грубая совесть – вот что делает человека вульгарным; вульгарность его всегда соразмеряется с неспособностью к сочувствию, к быстрому пониманию, к тому, что совершенно правильно принято называть «тактом», осязательной способностью души и тела; из деревьев им преимущественно отличается мимоза; более всех существ обладает им чистая женщина. Эта непонятная для разума тонкость и полнота ощущений руководит и освящает самый разум. Разум только определяет истинное; а распознает созданное Богом доброе только дарованное Богом чувство.

Мы являемся на великое сборище почивших не для того только, чтобы узнать от них – что истинно, а еще более для того, чтобы почувствовать с ними – что праведно. Чтобы чувствовать вместе с ними, мы должны уподобиться им; никому из нас это не дастся без усилия.

Точно так же, как истинное знание – знание дисциплинированное и проверенное, а не первая попавшаяся мысль, и настоящая страсть – страсть дисциплинированная и проверенная, а не первый порыв страсти. Первые порывы ее ложны, фальшивы и обманчивы; если вы поддадитесь им, они далеко и безумно увлекут вас за собою в напрасной погоне, в бесплодном восторге, пока, наконец, вы не лишитесь всякой истинной цели и всякой истинной страсти. Никакое чувство, доступное человеку, не дурно само по себе; оно дурно только тогда, когда не дисциплинированно. Достоинство его заключается в силе и справедливости, недостаток в слабости и несоответствии с вызвавшей его причиной. Есть мелкий род удивления: например, удивление ребенка, который смотрит, как фокусник перебрасывает золотые шары; удивление это низшего порядка. Но неужели вы думаете, что так же низменно и не более сильно то удивление, которым наполняют душу человека летящие в ночном небе золотые шары, брошенные сотворившей их Рукою? Есть мелкий род любопытства, например любопытство ребенка, отворяющего дверь, которую ему запрещено отворять, слуги, разведывающего дела своего господина; но есть любопытство другого рода – это благородное любопытство; с опасностью для жизни ищет оно истоков великой реки за песчаной пустыней, место великого материка за океаном; любопытство еще высшего порядка отыскивает истоки Реки Жизни и место Небесного Материка, – сами ангелы стремятся к такому знанию. Низменна та тревога, с которой вы следите за перипетиями и катастрофами пустого романа, но, как вы думаете, не выше ли тревога, с которой вы следите, или должны следить, за судьбами умирающей нации, за ее агонией?

Увы, в современной Англии приходится оплакивать не силу чувствительности, а узость, эгоизм и мелочность чувства; оно тратится на букеты и спичи, на пиры и празднества, на поддельные битвы и пестрые кукольные выставки, но когда на ваших глазах целая нация гибнет под ножами убийц – вы смотрите без слез и не пытаетесь спасти ее.

30. Я сказал: «мелочность» и «эгоизм» чувства; но мне лучше было бы сказать: его «неосновательность» и «нечестность»; ничто так не отличает джентльмена от человека вульгарного и благородную нацию (такие нации бывали) от толпы черни, как устойчивость и верность чувства, результат должного созерцания и уравновешенной мысли. Толпу можно заговорить до какого угодно состояния; чувства ее, в общем, могут быть – и бывают обыкновенно – добрые и великодушные, но они ни на чем не основаны; она не имеет над ними никакой власти; лестью и поддразниванием вы можете внушить ей что угодно; мысли действуют на нее прилипчиво; она заражается чувством, как горячкой, и нет такого пустяка, о котором не стала бы реветь до исступления, когда наступает пароксизм, и ничего такого великого, о чем не забыла бы через час, если пароксизм прошел. Но чувства джентльмена или благородной нации верны, уравновешенны и устойчивы. Великая нация не станет, например, целые два месяца тратить все свое национальное остроумие на взвешивание улик против какого-то мерзавца, обвиненного в убийстве, и целых два года смотреть, как истребляют друг друга ее родные дети тысячами и десятками тысяч в день, думая при этом только о влиянии, какое это может иметь на цены хлопка, и нимало не стараясь разобрать, кто прав, кто виноват. Не станет тоже великая нация ссылать на каторгу своих бедных мальчуганов за воровство шести грецких орехов, а банкротам своим разрешать с вежливым поклоном красть миллионы