Читать книгу - "Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин"

в сафьянном переплете; что его нельзя сеять ни при какой дороге, ни с помощью парового плуга, ни с помощью паровых типографий; но что, тем не менее, оно предлагается нам ежедневно – и мы ежедневно отвергаем его с презрением; сеется в нас ежечасно – и мы глушим его в себе с величайшей поспешностью.

18. Подумайте опять-таки, какое впечатление производится на заурядную английскую душу употреблением звучной латинской формы «damno» для передачи греческого χαταχοίνω, в тех случаях, когда добрым людям хочется особенно усилить его значение, и замена ее невинным «condemn» (осуждаю), когда значение это нужно смягчить. Какие замечательные проповеди произносились невежественными священниками на текст: «Неверующий же проклят будет» (damned), и в какой бы неописуемый ужас пришли эти самые священники, если бы им предложить следующий перевод из Послания к евреям: «Спасение своего дома, которым он проклял весь мир» (7 ст. 11 гл.), или из Евангелия от Иоанна (8 гл. ст. 10–11): «Женщина, никто не проклял тебя?» Она отвечала: «Никто, Господи», Иисус сказал ей: «И я тебя не проклинаю, иди и больше не греши». Недоразумение, стоившее Европе целых морей крови, загубившее неисчислимое, как листья в лесу, количество благороднейших душ, которые с яростным отчаянием отстаивали свою правоту, эти несогласия и раздоры хотя происходили, в сущности, от причин более глубоких, но стали практически возможны главным образом потому, что Европой было принято греческое слово, обозначающее общественное собрание, чтобы придать таким собраниям характер особенно почтенный, когда они имели в виду религиозные цели. Причиной этих раздоров были и другие подобные же двусмысленности в выражениях, вроде вульгарного обычая сокращать слово «presbyter» в слово «priest» (священник).

19. Чтобы правильно распоряжаться словами, вот как вы должны поступать. Почти каждое слово вашего языка было первоначально словом языка чужого – саксонского, германского, французского, латинского или греческого (не говоря уже о восточных и первобытных диалектах). Многие из них были всеми зараз, то есть сначала греческими, потом латинскими, потом германскими и, наконец, английскими; смысл их и употребление несколько изменились в устах каждого народа, но коренное, существенное их значение сохранилось и поныне, и значение это чувствуется всеми хорошо образованными людьми. Если вы не знаете греческой азбуки – выучите ее; молоды вы или стары, юноша или девушка, если думаете читать серьезно (что, конечно, предполагает в вашем распоряжении известный досуг) – выучите греческую азбуку; потом заведите хорошие словари всех этих языков, и когда сомневаетесь в слове, терпеливо его отыскивайте. Прежде всего прочтите со вниманием лекции Макса Мюллера и потом никогда не пропускайте слова, которое покажется вам сомнительным. Это работа трудная; но вы с самого начала увидите, что она интересна, а впоследствии найдете ее необыкновенно занятной. А насколько выиграете этим умственно, какую приобретете силу и точность – и определить невозможно.

Помните, что я вовсе не разумею изучения или старания изучить греческий, французский или латинский языки.

Чтобы в совершенстве изучить какой бы то ни было язык, надо положить на это всю жизнь. Но вам нетрудно проследить значения, через которые прошло английское слово, и тот смысл, который оно и до сих пор должно иметь у хорошего писателя.

20. А теперь, если позволите, я для примера старательно прочту вам несколько строк настоящей книги; посмотрим, что они нам дадут. Возьму книгу, хорошо известную вам всем. Во всей английской литературе не найдется, пожалуй, ничего, более нам известного и ничего, что читалось бы менее добросовестно. Беру следующий отрывок из Лицида:

Last came and last did go

The pilot of the Galilean lake;

Two massy keys he bore of metals twain

(Te golden opes, the iron shuts amain),

He shook his mitred locks and stern bespake:

How well could I have spared for thee, young swain,

Enough of such as for their bellies’ sake

Creep and intrude and climb into the fold!

Of other care they little reckoning make,

Than how to scramble at the shearers’ feast,

And shove away the worthy bidden guest:

Blind mouths! that scarce themselves know how to hold

A sheep-hook, or have learn’d aught else, the least

That to the faithful herdsman’s art belongs!

What recks it them? What need they? They are sped;

And when they list, their lean and flashy songs

Grate on their scrannel pipes of wretched straw;

The hungry sheep look up and are not fed,

But swoln with wind, and the rank mist they draw,

Rot inwardly and foul contagion spread;

Besides what the grim wolf with privy paw

Daily devours apace, and nothing said.

(После всех пришел и последний ушел кормчий Галилейского озера; он нес два тяжелых ключа из двух металлов (золотой ключ отпирает, а железный – наглухо запирает). Он потряс своими увенчанными митрой кудрями и заговорил сурово: «Как охотно отдал бы я за тебя, юноша, многих из тех, кто ради утроб своих вползают, врываются (входят непрошеные) и перелезают в овчарню! Им и горя мало до всего остального, – лишь бы пробраться на пир к стригущему овец и вытолкать почтенного званого гостя. Слепые рты! Они и сами-то едва умеют держать пастуший посох и не знают ничего, что сколько-нибудь относится к искусству верного пастыря. Что им за дело? Чего им нужно? Они благоденствуют, а когда сзывают стада, их тощие и пустые песни скрипят в жалких дудках из гнусной соломы; голодные овцы поднимают головы, но никто их не кормит, и, надутые ветром и прогорклой мглой, которую вдыхают, они гниют внутри и распространяют гнусную заразу; а кроме того, свирепый волк с воровской лапой проворно жрет их каждый день; и никто об этом не говорит.)

Подумаем об этом отрывке и рассмотрим его.

Не странно ли, во-первых, что Мильтон придает апостолу Петру не только все его епископское значение, но и те самые символы этого значения, которые с наибольшей страстностью отвергаются протестантами? Его «увенчанные митрой кудри»! Мильтон был не охотник до епископов. Как же очутилась митра на голове св. Петра? «Он нес два тяжелых ключа». Не те ли, что присвоили себе римские епископы, и не в виде ли поэтической вольности допустил Мильтон власть ключей? Не по художественным ли соображениям? Не потому ли, что золотой блеск ключей содействовал эффектности картины? Не думайте этого. Великие люди не прибегают к театральным фокусам, когда дело