Читать книгу - "Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин"

идет о доктринах, имеющих значение жизни и смерти; так поступают только люди маленькие. Мильтон разумеет именно то, что говорит; разумеет притом изо всех сил и далее кладет всю мощь своего духа, чтобы выразить это. Хотя он не любил ложных епископов, но любил епископов истинных; а кормчий с Галилейского озера является в его представлении прототипом и главою истинного епископства. И это потому, что Мильтон совершенно добросовестно читает текст: «Отдаю тебе ключи Царства Небесного». Хоть он и пуританин, а не зачеркивает этого текста из-за того, что были плохие епископы; нет, чтобы понять слова Мильтона, мы должны сначала понять самый текст; нечего коситься на него и шептать его вполголоса, как будто это аргумент враждебной секты. Это торжественный, всенародный манифест, который должны свято помнить все секты. Но, может быть, нам легче будет рассуждать о нем, если мы оставим его на время, пойдем немного далее и вернемся к нему впоследствии.

Ясно, что настойчивое утверждение силы истинного епископства имеет в виду заставить нас понять всю тяжесть обвинений, которым подлежат незаконные претенденты на епископский сан и всякие вообще незаконные претенденты на какую-либо власть или сан в церковной корпорации, все те, кто «ради утроб своих вползают, врываются, влезают в овчарню».

21. Не думайте, что Мильтон ставит эти три глагола для пополнения стиха, как сделал бы какой-нибудь развязный писатель. Ему нужны они все три, именно эти три и больше никаких; «вползают, врываются, влезают», – никакие другие слова тут не годятся, и нет таких слов, которые можно бы к ним прибавить. Этими тремя словами совершенно исчерпываются три класса, соответствующие трем характерам людей, которые недобросовестно достигают церковной власти. Во-первых, люди, «вползающие» в овчарню. И должность, и звание им безразличны; им ничего не нужно, кроме тайного влияния; они во всем поступают скрытно и хитро, соглашаются на самые унизительные обязанности и поступки, лишь бы проникнуть в сокровенное в душах людей и втихомолку направлять эти души. Затем следуют «врывающиеся» в овчарню; те, кто благодаря прирожденному нахальству, дюжему красноречно и неустрашимой настойчивости в самоутверждении овладевают вниманием толпы и приобретают над нею власть. И наконец, «влезающие», те, кто добиваются высокого сана и могущества, становятся «владельцами наследия», хотя и не образцами для паствы, посредством труда и знания, упорного труда и основательного знания, служащих, однако, исключительно только эгоистическим целям личного честолюбия.

22. Будем продолжать:

«Им и горя мало до всего остального; лишь бы пробраться на пир к стригущему овец. Слепые рты!»

Опять останавливаюсь; это выражение очень странное; можно принять его за неправильную метафору, неряшливую и безграмотную.

Ничуть не бывало; самая его смелость и энергия рассчитаны на то, чтобы обратить наше внимание и остаться в нашей памяти. Эти два коротенькие слова выражают с величайшей точностью как раз обратное истинному смыслу двух высших церковных должностей: должности епископа и должности пастыря. Епископ – значит тот, кто видит. Пастырь – значит тот, кто кормит.

Самое неподходящее к сану епископа свойство – слепота.

Самое неподходящее к сану пастыря положение – просить пищи, вместо того чтобы кормить, – быть ртом.

Возьмите оба эти обратные свойства вместе, и получится: «слепые рты». Проследим эту идею немного далее. Почти все церковные бедствия происходили от того, что епископы стремились к власти, а не к свету. Они хотели авторитета, а не надзора. А между тем их истинное назначение вовсе не в том, чтобы править (хоть отчасти в том, чтобы властно увещевать и укорять); править – дело короля; дело епископа – иметь надзор за стадом, считать овец поголовно, быть всегда готовым отдать в них полный отчет. Он, очевидно, не может отвечать за души стада, если даже не знает, сколько в нем голов. Следовательно, первая обязанность всякого епископа – занять такое положение, откуда он может, когда угодно, узнавать всю историю каждого своего прихожанина, историю с раннего детства и положение в настоящем.

Вон там, в переулке, Билль и Нанси вышибают друг другу зубы. Знает ли об этом епископ? Смотрит ли он за ними? Смотрел ли до сих пор? Может ли подробно объяснить, как завелась у Билля привычка тузить Нанси по голове? Если не может – он вовсе не епископ, хотя бы на нем была митра вышиною с Салисборийскую колокольню; он не епископ, потому что выбрал себе место у руля, а не на вершине мачты; ему оттуда ничего не видно. «Нет, – скажете вы, – смотреть за Биллем в переулке вовсе не входит в обязанности епископа». Как, неужели вы думаете, что его обязанность присматривать за одними только жирными овцами с пышным руном, пока остальные голодные овцы (вернемся к Мильтону) будут поднимать головы и оставаться некормленными, а свирепый волк с воровской лапой будет (без ведома епископа) проворно жрать их каждый день?

«Да у нас совсем не такое представление о епископах». Может быть, но такое о них представление было у святого Павла, а также и у Мильтона. Может быть, правы они, а может быть – мы; но нечего думать, что мы читаем апостола Павла или Мильтона, когда стараемся вложить в их слова собственные мысли.

23. Продолжаю.

«Но, надутые ветром и горькой мглою, которую вдыхают…»

Это относится к обычному возражению, что «если о бедных и не пекутся телесно, то пекутся духовно: им дают духовную пищу».

А Мильтон говорит: Никакой у них нет духовной пищи; они только надуты ветром. Сначала вам может показаться, что это символ не только грубый, но и темный. Но он опять-таки верен буквально. Возьмите ваши латинские и греческие словари и отыщите слово «Дух» (spirit). Это простое сокращение латинского слова, обозначающего дыхание (breath) и неясный перевод греческого слова, обозначающего «втер». В стихе: «Ветер дует – где захочет» – то же слово, что в стихе: «Так бывает со всяким, родившимся от Духа», то есть родившимся от дуновения, дыхания, потому что Дух это – дыхание Божие в душе и теле. Настоящее значение этого слова выражается в нашем «вдохновение» и «испустить дух (издохнуть)». Но есть два рода дыхания (духа), которыми могут быть исполнены стада: дыхание Божеское и дыхание человеческое. Дыхание Божеское для них жизнь, здоровье и мир, как горный воздух пасущимся на высотах овцам; но дыхание человеческое, слова, которые человек называет духовными, – такая же болезнь и зараза, как мгла в болоте. Они от нее загнивают внутри; надуваются, как труп, газами собственного разложения. Это буквально верно относительно всех ложных вероучений; первый, последний и самый роковой их признак – эта надутость. Обращенные дети, поучающие родителей; обращенные каторжники, поучающие честных людей;