Читать книгу - "Сезам и Лилии. Лекции об искусстве - Джон Рескин"

быть семья, которая хоть раз в жизни не может уплатить по счету булочника за столь склонные к умножению ковриги! Мы называем себя богатой нацией, а в то же время так скупы и глупы, что копаемся в чужих книгах, взятых напрокат из библиотек для чтения!

33. II. Я говорю, что мы презираем науку. «Как! – восклицаете вы. – Не мы ли стоим во главе всех открытий? Не мы ли изумляем весь мир разумными или безумными своими изобретениями?» Мы. Но разве вы думаете, что это делает нация? Это делается вопреки нации, усердием и деньгами частных лиц. Мы, правда, всегда рады извлечь из науки какую бы то ни было выгоду и с жадностью хватаемся за всякую научную кость, если на ней есть сколько-нибудь мяса; но если человек науки сам обратится к нам за костью или коркой хлеба, мы запоем другую песню. Что когда-либо сделало у нас для науки общество? Для безопасности наших судов нам надо знать – который час, и потому мы даем деньги на обсерваторию. Позволяем, чтобы у нас, в лице парламента, вымогали ежегодным приставанием «что пожалуете» на Британский музей, с угрюмым упорством считая его за место, где сохраняются чучела птиц для забавы наших детей. Если кто заведет собственный телескоп и рассмотрит новое туманное пятно, мы кудахчем над открытием, как будто сделали его сами; если один из десяти тысяч наших увлеченных охотой помещиков вдруг заметит, что земля сотворена не для того одного, чтобы служить наделом лисиц, начнет копаться в ней сам, и скажет: «Вот тут золото, а вон там уголь», мы понимаем, что в этом есть толк, и очень кстати посвящаем помещика в рыцарское достоинство. Но разве случайность, по которой он открыл способ быть полезным, говорит сколько-нибудь в нашу пользу? (Если вникнуть в дело – отсутствие таких случайностей между его собратьями говорит даже и совсем обратное.) Если вы сомневаетесь в этих общих положениях, – вот вам факт, над которым стоит призадуматься; он служит верным показателем нашей любви в науке. Два года тому назад в Баварии продавалась коллекция Золенгофенских ископаемых, – самая лучшая из всех существующих коллекций, содержавшая много образцов удивительных по совершенству и один образец совсем единственный в своем роде, открывший целое новое царство неизвестных тварей. Эта коллекция – рыночная цена которой, при продаже в частные руки, вероятно, равнялась бы тысяче или полутора тысячам фунтов, – была предложена английскому правительству за семьсот фунтов; но мы не согласились дать семьсот фунтов, и коллекция уже находилась бы теперь в Мюнхенском музее, если бы профессор Оуен,[17] не щадя ни времени, ни терпения, не приставал к британской публике в лице ее представителей и не добился, наконец, позволения внести четыреста фунтов наличными деньгами, а за остальные триста поручиться самому; названная публика, вероятно, выплатит их ему впоследствии, но выплатит нехотя, так как все время относилась к делу совершенно безучастно. Она кудахчет только тогда, когда что-нибудь льстит ее самолюбию. Разочтите арифметически, что значит этот факт. Ваш годовой расход на общественные нужды равняется приблизительно пятидесяти миллионам (треть этой суммы уходит на военные нужды). Семьсот фунтов относятся к пятидесяти миллионам как семь пенсов к двум тысячам фунтов. Представьте же себе теперь джентльмена, состояние которого неизвестно, но о богатстве, которого можно судить по тому, что он тратит две тысячи в год на ограду своего парка и на своих лакеев; джентльмен этот уверяет, что очень любит науку; и вот к нему прибегает однажды слуга в большом волнении и говорит, что единственная в своем роде коллекция ископаемых, открывающая новую эру творения, продается за семь пенсов; представьте себе далее, что джентльмен, любящий науку и тратящий две тысячи в год на свой парк, заставив слугу прождать несколько месяцев, отвечает ему в конце концов так: «Хорошо, пожалуй, я и дам за них четыре пенса, с тем, однако, условием, чтобы ты сам доплатил остальные три, которые я возвращу тебе на будущий год».

34. III. Я сказал, что вы презираете искусство. «Как! – возражаете вы снова, – а наши выставки в милю длиною? А тысячи фунтов, которые мы платим иногда за одну картину? А художественные школы и учреждения, которых у нас больше чем у какой-либо другой нации?» Так-то оно так; но все это дело лавки. Вы бы не прочь торговать не только каменным углем, но и холстами, не только железом, но и фаянсом, кабы могли, вы бы вырвали кусок хлеба изо рта всякой другой нации,[18] но так как вы этого не можете, то ваш идеал жизни – стоять на перекрестках мира и орать всякому прохожему, как людгэтские подмастерья: «Пожалуйте, пожалуйте, чего угодно?» Вы не понимаете ни своих способностей, ни своих обстоятельств. Среди своих сырых и плоских, глинистых и топких полей думаете обладать живою художественной фантазией французов в их подернутых бронзою виноградниках, или итальянцев под сенью вулканических скал. Воображаете, что искусству можно выучиться как бухгалтерии и что, кто ему выучится, тому больше придется вести счетных книг. Вы любите картины отнюдь не больше, чем объявления, расклеенные на ваших заборах, только для объявления всегда найдется место, а для картины его нет. Не знаете даже по слухам, какие картины находятся в вашем отечестве, настоящие они или подложные, хорошо или дурно сохраняются. За границей смотрите равнодушно, как гниют, заброшенные всеми, величайшие картины в мире и дула австрийских ружей направлены на те самые венецианские дворцы, где они помещаются. Да если бы вы услышали, что все Тицианы в Европе превращены в песочные мешки для австрийских крепостей, вас огорчило бы это гораздо меньше, чем убыль двух-трех пар дичи из ваших ягдташей. Такова ваша национальная любовь к искусству.

35. IV. Вы презираете природу; я хочу этим сказать, что вы презираете глубокие и святые впечатления нетронутой природы. Французские революционеры обратили в конюшни французские соборы; а вы обратили в места для скачек храмы всей вселенной. Ваше единственное представление об удовольствии – разъезжать в вагонах по пределам этих храмов и закусывать в их алтарях. Вы построили железнодорожный мост через водопад в Шафгаузене, прорыли туннель в Люцернских скалах рядом с часовней Телля, уничтожили Кларенский берег Женевского озера; во всей Англии не осталось теперь ни одной тихой долины, которую вы не наполнили бы ревом пламени, ни одной крупицы земли, в которую не втоптали бы золу каменного угля; в чужих краях нет ни одной столицы, где ваше присутствие не выступало бы среди чудесных старых улиц и мирных садов белой всепожирающей проказой новых отелей и