Читать книгу - "Время неблагих. Книга третья - Максим Андреевич Далин"

боюсь за вас, вообще нестерпимо. С тех пор, как Шельд… намного хуже стало. И если бы в этом хоть капелька смысла была, я бы попросил Гелхарда, чтоб прибережцы вас приютили. Как Ильсору. Чтобы вы были живы… но…

— Ага, — сказал Лэрик. — Пока мы будем так сидеть, оно всё так и будет… нет, не так! Оно будет накручиваться и расти, гадство, бездна! Мне сейчас кажется, что оно сильнее становится с каждой минутой! Пока мы тут сидим и поём песенки, там… мне вдруг стало жаль времени неистово! Домой надо, домой!

— В ад, — сказал Рошер еле слышно.

— Да, — сказал Лэрик.

Взгляд у него был злой и отчаянный, а по щеке слеза стекала, которую он не заметил. Я стёр. Меня опять резануло.

— Ты чего? — удивился Лэрик.

— Не умирай, принц, — сказал я. — Пожалуйста. Сколько сможешь.

Лэрик фыркнул и отшвырнул чёлку кивком.

— Да всё! Затеяли тут… панихиду… выбрал я песенку, нечего сказать!

— Понимаешь, почему отец её так любит, заяц? — спросила Глейза. — Я тоже, только…

— Чего не понять-то? — буркнул Лэрик. — Не может же он в храме во время престольного праздника какого-нить прямо так и выдать: Господи, благослови всех, убитых этими гадами… делает, что может… так ведь немного может…

Глейза поцеловала его в висок и попросила тихонько:

— Заяц, а марш из «Прощай, красотка»?

— Пианино не развалится? — усмехнулся Лэрик, но мотнул головой — и врезал.

Я слушал — и думал, что Лэрик большой талант. Серьёзно. Он выдал этот марш из модной светоленты, лихой и дурацкий — и в исполнении Лэрика почему-то прозвучало до странности светло и отчаянно. И весело. Назло страху, назло смерти, назло аду…

Так здорово, что мне аж подпевать захотелось. И да, отлегло.

Почему-то эта музыкальная хохма зажгла надежду. Искорку — но всё-таки.

А высочества решили выкупаться в музыке впрок. Играли вдвоём, в четыре руки, увертюру из «Белого волка», очень красивую, напряжённую и тревожную, потом Глейза вдруг заявила, что хочет танцевать.

— Совершенно неизвестно, когда у нас получится, да? И вообще — будут ли у нас когда-нибудь ещё танцы… заяц, ты помнишь тот вальс… «Розы цветут в старом солнечном парке…»

— Тут танцевать-то негде, — сказал Лэрик, скептически оглядывая гостиную.

И мы организовали! Мы с Рошером, со скромной помощью Лэрика, оттащили стол к окну, поставили стулья один на другой… бальный зал не вышел, но кое-какое место появилось. Рошер зажёг лампу на подоконнике, лампу под матовым колпаком на потолке — и стало светло, хотя за окнами уже совсем стемнело и начинался дождь. Потом Лэрик играл старый вальс, а Глейза танцевала с Рошером, и вся гостиная сияла, искрилась звёздным туманом благодати. Рошер здорово танцевал… танцевать и маршировать гвардейцев учат на совесть… Глейза казалась совсем невесомой, ей бы бальное платье, а не эту дурацкую гимнастёрку и галифе… но всё равно она была белая принцесса, её любовь вокруг неё мерцала, как звёздный свет.

Потом Лэрик играл «Вишнёвую метель», а Глейза взяла меня за руку и потянула, а я честно сказал, что вальс вообще не умею танцевать, жутко смутился, но и от этого легчало на душе, если честно, и от того, что у Рошера сделалась снисходительная мина, и от того, что Глейза хихикнула и сказала:

— Тебе надо учиться, иначе ты очень разочаруешь малютку!

И я танцевал с Глейзой. Даже почти не путался в собственных ногах — занесло меня. Для меня это уже был натуральный бальный зал, наплевать! Мне казалось, что всё сияет вокруг, что всё сияет на ней! Я вспомнил Ильсору, как она обещала меня ждать, хоть рядом целый принц, что она меня рисует — боль чуть-чуть утихла, а от рук Глейзы, от её благодати голова кружилась и тело казалось лёгким, как воздушный шарик…

Глейза танцевала с Рошером второй раз, когда я заметил, что у нас под окнами собрались пограничники. Слушали, несмотря на дождь — и грелись, конечно: благодать высочеств, наверное, до самых казарм ощущалась, её было много. Я сказал ребятам, Глейза огорчилась: ну как же держать людей на улице в дождь! — и Рошер вышел их позвать.

Раз! — и у нас снова гостиная полна народом, а те, кто не поместился, остались в прихожей и ничего, никто не жаловался. И с танцами покончено, потому что уж точно больше негде. Но августейшие, видимо, решили, что лешаков надо хорошенько отблагодарить за гостеприимство — и устроили такой концерт!

Я уверен: любой упырь из святоземельской элиты отдал бы любые деньги, чтобы хоть краешком приютиться в этой тесной комнатухе корпуса для гостей на перелесской пограничной базе. Предположу, что все эти благотворительные балы, на которые высочеств таскали чуть ли не под конвоем, в счёт не шли сравнительно.

Августейшие пели развесёлый дуэт из «Нелепых влюблённых», солдаты старались громко не ржать, у них лица высвечивались, у тех, что постарше, даже слёзы от умиления наворачивались, а высочества потом пели «Между нами стена» — и кое-кто из лешаков уже по-настоящему всплакнул, и они все смотрели на высочеств… правильно.

Как и положено смотреть на наших белых, когда они делятся благодатью так щедро, как могут. Горстями, охапками…

Поэтому мы все не удивились ни на секунду, когда пришли Гелхард, Индар и Жейнар, а с ними адъютанты, наверное, и офицеры пограничной базы.

Гелхард где-то добыл букет тёмных мокрых хризантем — пурпурного такого цвета, знаешь? — и в душной комнате тут же запахло хризантемами, ночью и дождём. Глейзу тронуло — она осветилась ещё ярче, если это возможно, и шли ей невероятно эти тёмные цветы.

— Простите, — сказал Гелхард. — Я ведь шёл позвать вас на ужин… мы вас случайно прервали.

— Да мы поняли, — сказал Лэрик. — Мы нарушаем правила и дисциплину, людей отвлекаем, ля-ля-ля… Это вы простите, мессиры военные, оно как-то случайно вышло, мы всё уже, закончили…

— Заяц… мессиры… — Глейза так улыбнулась, что я ручаюсь: эта улыбка лешакам будет сниться годами. — Ещё одну, можно? Одну песенку ещё, маленькую?

— Это было бы справедливо, — сказал Индар. — Я бы очень порадовался. Мы так некстати пришли к самому концу праздника, что это не может не огорчить.

Высочества весело переглянулись — и выдали «Бедного ёжика». Лихую и хулиганскую песенку из совсем древней, довоенной перелесской оперетки, которую иногда ещё передавали по радио — и я представить себе не мог, что песенку про ёжика, у которого блохи, а чесаться мешают колючки, люди могут слушать с такими лицами, особенно те, что постарше. Песенка из того времени, когда Перелесье было союзником Святой Земли — это