Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

самых волос мелкие красные точки, по одной при каждом волоске, а ниже колена два пятна, бурые, как от старого ушиба.

— Бились обо что?

— Не обо что тут биться, ваше благородие. Разве теменем о бимс, а он высоко.

Кормили его, как сказал мне часовой, из общего котла, солониной и сухарём. Зелень, которую команде всю неделю возили с берега, до выгородки не доходила. В росписи на арестанта зелени не значилось.

— Часовой, — сказал я. — Арестанта выводить на палубу раз в сутки, на свет, на час. Зелень с берега давать ему, щавель, пучку, что принесут. Хвойного отвару кружку каждое утро.

Часовой повернул ко мне голову, не поворачиваясь сам.

— Без приказа не могу, вашбродь.

— А в книгу это впишут? — спросил вдруг Пестов из угла.

— Впишут.

— Тогда ладно, — он успокоился и сложил руки на коленях. — Без книги и зелень не в зелень.

Устного тут было мало. Записку я написал тут же, на колене, и отдал вахтенному начальнику под расписку, а вечером вписал её в журнал лазарета, и под ней расписался Скородумов, с часом.

Пестов следил, как я пишу. Глаза его ходили за пером по строке, и губы шевелились, проверяя за мной слова.

— «Свет», — сказал он. — Через ять, ваше благородие, верно. Это я так. Рука сама проверяет.

— Знаю я, что ваша рука умеет.

Он сглотнул и замолчал. Заговорил он снова, когда я уже сложил записку.

— Просьба у меня одна.

— Говорите.

— В бумаге, что со мной пойдёт. Против моего имени не пишите «вор».

— А что писать?

— «Писал под рукой», — бережно сказал он. — Вор, ваше благородие, берёт себе. Я себе ни нитки не взял. Я писал.

— Под чьей рукой?

Он поглядел на меня.

— Портсмут вы назвали сами, в первый же вечер, — сказал я. — Приёмщика назвали. А опись, по которой Лобанов укладывал места в Кронштадте, кто давал?

— Укладывал Лобанов, ваше благородие. С него и спросите.

— Лобанов укладывал по описи. Сам он её не писал. Он и пишет-то с ошибками.

Пестов молчал. Палец он тёр о сукно на колене, и я смотрел, как не стирается пятно. Оно въелось под кожу.

— Не моё это дело было, при погрузке, — сказал он наконец. — Я списки сверял. А кто списки подаёт, того в списках не пишут.

Больше я от него ничего не добился и добиваться не стал.

— Бумаги вам прислать? — спросил я уже в дверях. — Перо, чернил? Время скоротать.

Пальцы на колене дрогнули и сжались.

— Не надо, ваше благородие, — сказал он. — Мне без пера теперь покойнее.

Часовой задвинул за мной засов.

В складе Лобанов оборвался на том же месте. «А в Петербурге…», и губы у него ещё шевельнулись, и больше ничего. Сговориться им с писарем довелось один раз, в апреле, и речь тогда шла о шкипере. С восьмого мая писарь сидел под замком в каюте, а как вскрыли места — под палубой, в выгородке у канатного ящика. Портсмут оба отдали мне сами, легко. На Петербурге встали оба, и встали на одном месте.

Слово, выходило, было одно на двоих. Боялись его оба больше, чем Портсмута.

* * *

Головнину я доложил в тот же вечер, про дёсны и про Петербург, в этом порядке. Про дёсны он выслушал и кивнул. Записку мою Матвей Иванович уже подписал. Про Петербург он слушал дольше и смотрел при этом на свечу. Пальцы его один раз стукнули по столу и замерли.

— Третий список пойдёт на имя министра, — сказал он. — Маркиза де Траверсе. Мимо Компании. В Петропавловской гавани пакет примет Пётр Иванович и отправит дальше сам.

Подлинник, с четырьмя подписями под каждой строкой, капитан оставил у меня, покуда с него не снимут оба списка. Писал я их ночь напролёт, в конторской избе, при сальной свече, и к утру среды правую руку у меня сводило от плеча до мизинца. Шестьдесят одна строка. Один список был готов на рассвете, другой остался на следующую ночь, и Скородумов сверял за мной каждый список строка в строку и подписывал с часом. Прошка спал у печи на полу и во сне считал что-то по пальцам. Пустое гнездо я выписывал отдельной строкой и над ним всякий раз останавливался, хотя писать там было нечего.

В среду, двадцать девятого, на берег сошёл Антипатр Баранов. Пассажиром он шёл у нас от самого Кронштадта, и в Рио я ходил с ним по рынку.

Девять дней он не съезжал со шлюпа. Кок сказывал, что обед ему носят и уносят назад нетронутым через раз. Про отца он узнал в первый же день, как и все мы. Баранов-старший сдал дела Гагемейстеру ещё в январе и сидел в Ново-Архангельске до судна в Россию. Сюда он не приедет. «Камчатке» лежал путь на Уналашку, Прибыловы и Командоры. Компанейского судна на Ситху Семёнов до осени не ждал. Для сына он третий день топил отцовы покои, две комнаты наверху, где Баранов жил, покуда не перебрался на Ситху.

Я шёл с описью из избы в контору и увидел его у крыльца. Стоял он в двух шагах от нижней ступени, в дорожном сюртуке, со шляпой в руке, и на крыльцо не поднимался. Конторский выглянул из двери, увидел его и спрятался обратно.

Я прошёл мимо, до угла, потом вернулся и встал рядом. Так мы и стояли с минуту, молча. Никто не вышел. Шляпу он перекладывал из руки в руку, и поля у неё смялись.

— Дёрном крыто, — сказал он наконец и показал шляпой на крышу. — Трава растёт. Я не знал, что на крыше растёт трава.

— Козу пасти недалеко, — сказал я.

Он не улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Наверное.

Дверь отворилась, и вышел Семёнов, в чистом кафтане, причёсанный, и поклонился Антипатру ниже, чем при мне кланялся капитану.

— Пожалуйте, Антипатр Александрович. Покои топлены.

Антипатр поднялся на крыльцо, вытер подошвы о рогожу у двери, хотя подошвы были сухие, и вошёл.

* * *

Промышленные у казарм, мимо которых мы шли, снимали перед ним шапки. Старый передовщик с бельмом поклонился ему в пояс и взял его руку в обе свои.

— Батюшка ваш меня в девяносто втором из воды вынул, у