Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

— Кабы не пустое, Владимир Гаврилович, я бы спал спокойнее.

Он подумал и кивнул, хотя спал я и так дурно, и он это знал.

Семёнов ждал у ворот. Он и дня не пропустил. В этот вечер он пришёл раньше обычного и глядел на ключ у меня в руке.

— Закончили, господин лекарь?

— Закончил, Потап Кузьмич.

— Склад, стало быть, мой?

— Склад ваш. Ящики капитановы.

Ключ я отдал ему. Он взвесил его на ладони, поглядел на рогожу, под которой стояла банка, и отступил от ворот на шаг, пропуская меня, хотя места хватало.

— Рыбу я сюда класть не стану, — сказал он мне в спину. — Покуда это тут. Мужики не пойдут.

Галиоту на Петропавловскую гавань назначено было уйти во вторник. Утром во вторник Головнин велел его задержать, и шкипер галиота полдня ходил вокруг конторы, плевал в протоку и спрашивал у всякого встречного, и у меня тоже, долго ли ещё.

Совет капитан собрал у себя в тот же вторник, с утра. Были Муравьёв и я. Опись лежала перед ним, все четыре листа, и он отыскал пальцем пустое гнездо, на втором листе. Там палец остановился.

— Пустое тоже внесли.

— Настоял Скородумов, ваше высокоблагородие. Правда в том была его.

Муравьёв сидел у окна, напротив меня, прямо, как сидят на корме шлюпки, с доской на коленях и с чистым листом на доске. Перо он уже обмакнул.

— Заглавие как писать? «Опись вещам, найденным в трёх местах…» А вещам каким?

— Препаратам анатомическим, — сказал я. — Сосуды в них налиты по способу Рюйша.

— По чьему?

— Рюйш, голландец. Так наливал он, до последней жилки, а после него редко кто умел.

Головнин поднял голову от описи.

— Рюйшево собрание государь Пётр Алексеевич купил в Амстердаме, — сказал он. — Оно у нас в Кунсткамере, при Академии.

Муравьёв опустил перо в чернильницу и забыл его там.

— Способ его знали и ученики, — сказал я. — Только ярлыки латинские, с нумерами, и нумера тёрты скипидаром. Так метят в собрании. В лавке так не метят.

Капитан долго глядел мимо меня в окно, на склад и на часового у ворот. Пальцы его лежали на описи и не двигались.

— Пишите, что видите, — сказал он наконец. — Чьё, не пишите. Чьё, решат в Петербурге.

Потом он положил на опись ладонь.

— Теперь писарь. Матвей Иванович.

Муравьёв поднялся, хотя сидеть ему никто не запрещал, и вынул перо из чернильницы.

— Судить его здесь нельзя, ваше высокоблагородие. Пестов в службе не числится, писарь он наёмный и подсуден гражданским порядком. Военный суд на берегу над невоенным есть беззаконие. Первый же стряпчий в Петербурге с этого и начнёт, и дело развалится, с описью вместе.

— Дальше.

— Сдать здешней конторе. Нанимала его Компания, так она бы и…

— Нет.

Сказал это Головнин тихо, и Муравьёв замолчал, не договорив.

— Здесь двадцать восемь лет бумаги писал один человек, по себе, — сказал капитан. — Оставим им писаря, и через год не будет ни писаря, ни бумаг. Утонет пьяный в протоке, и дело с ним заодно. Дальше.

— Везти до Петропавловска и сдать камчатскому начальству, — Муравьёв сел. — Это законно. Только впереди Уналашка, Прибыловы, Командоры. Больше двух месяцев с арестантом в трюме, и команда будет видеть его каждый день.

— Пусть видит, — Головнин откинулся на стуле, и стул под ним скрипнул. — Пусть все видят, что за чужую строку в книге сидят под палубой. Камчатка нынче за Петром Ивановичем Рикордом. Бумагу он прочтёт так, как она писана. Держать писаря внизу, Матвей Иванович, караул при нём посменный.

Рикорда, как и капитан, Муравьёв знал по «Диане». Угол рта у него дрогнул, и я отвёл глаза.

— Довезти писаря надо живым, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Двадцатый день он без зелени, на солонине и сухаре. К Командорам у него будет цинга, ежели уже не началась.

— Вот и смотрите. Это ваше, — Головнин придвинул опись к себе и разгладил её ребром ладони. — Списков будет три. Первый я запечатаю и буду держать у себя. Второй у вас, Вершинин. Третий уйдёт с галиотом на Петропавловскую гавань, а оттуда через Охотск, отдельно от писаря.

— Шкипер галиота, ваше высокоблагородие, с утра… — начал Муравьёв.

— Подождёт шкипер. Ругается, и пусть ругается.

— Писать кому? Писаря у нас, как изволите видеть…

— Вершинин и напишет, — капитан глянул на меня. — Его руку на шлюпе нынче всякий знает лучше своей.

Муравьёв кашлянул в кулак. Смеётся ли капитан, я так и не понял, ни по голосу, ни по глазам.

— Человек может не доехать, Матвей Иванович, — сказал Головнин. — Бумага должна доехать. И разными дорогами.

Записал это Муравьёв поперёк чистого листа, крупно, и только потом спохватился, что лист был под заглавие, и покосился на меня.

* * *

После полудня я съездил на шлюп. Палуба после берега пахла дёгтем и ходила под ногой, и за поручень я взялся впервые за неделю, не думая.

Со дня, как вскрыли места, Пестова держали под палубой, в выгородке у канатного ящика. Свет туда шёл из люка, и то когда люк открыт. Пахло сырым деревом и немытым человеком, которого с начала описи не выпускали к воде. Часовой отодвинул засов, и я вошёл. Его я отослал к трапу, и там он встал, спиной к нам. С двадцатого я сюда не спускался ни разу, и шея у меня под воротником взмокла.

Пестов поднялся мне навстречу, как поднимался всегда, и стукнулся теменем о бимс. Кружка его, жестяная, висела на переборке, привязанная за ручку шнурком, чтобы не каталась. Он сел снова и положил руки на колени.

— Рот откройте, — сказал я.

Дёсны у него по краю разрыхлились и посинели, и когда я надавил зондом у нижних резцов, из-под края выступила кровь. Левый нижний зуб, второй от клыка, качнулся у меня под пальцем. Пестов потрогал его языком.

— С двадцать четвёртого шатается, — сказал он. — Я себе записал. В уме.

— Языком его не трогайте.

— Я не трогаю. Он сам трогается.

— Штаны закатайте.

Голени у него отекли, как отекали и в мае, к вечеру, и на отёке я нашёл у