Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

— Промер, — сказал Врангель у него за спиной и взял его за локоть.

Литке отдал мне градусник на ночь, до утренней склянки, и ушёл за Врангелем, оглядываясь.

Первую закладку я сделал в погребе наугад, с запасом соли. Фунт снегу я насыпал в медный таз, соли взял на две трети фунта и перемешал деревянной лопаткой. Спирт в градуснике пошёл вниз, за нуль, и остановился на восьми. Соли было много, она лежала на дне комом и не таяла. Вторую закладку я сделал на полфунта соли, третью — на треть. На трети спирт ушёл ниже всего, до четырнадцати ниже нуля, и стоял там, пока в тазу не осталось одной мокрой каши.

Стекло градусника всякий раз запотевало, и я обтирал его рукавом, чтобы видеть деления. Пальцы от мокрого снега ломило так, что к третьей закладке я держал лопатку в кулаке. Соль скрипела под ладонью.

Скородумов сидел на бочонке у ступеней, со свечой, и писал за мной в журнал каждую закладку, с весом и градусом, и против каждой ставил час.

— Ниже нуля держит полтора часа, — сказал я, когда последняя закладка растеклась. — Чуть меньше.

— Полтора часа, — записал он и покрутил головой. — Четырнадцать ниже нуля, летом. Кому сказать — не поверят. А потом?

— Вода.

Лёд, пока тает, берёт тепло отовсюду и сам не теплеет, покуда не растает весь. Это показал шотландец Блэк ещё полвека назад и читал об этом лекции в Эдинбурге студентам. Хранить в смеси, выходило, я не мог ничего. Таяла она быстро и ела соль. Соли на три месяца не напасёшься, хоть весь склад у Семёнова выпроси. Смесью можно было только прихватывать снег, чтобы он схватывался коркой. Держать холод должен был сам снег.

* * *

Утром купор Амвросий сбил мне по моему рисунку два двойных бочонка, в каждом — малый в большом. Клёпку он подогнал на глаз и ни разу не ошибся, как не ошибся когда-то с лубком. Промежуток между стенками вышел в ладонь.

— Такие я в Архангельске бил, вашбродь, — сказал он, оглаживая обруч. — Под морошку, в ледник. Только морошку мы снегом не солили.

Жестянку я завернул в три слоя войлока — кошмы из лавки — и поставил в малый бочонок, на дно. Свой градусник, тот, что стоял при жестянке, я пропустил сквозь обе крышки в пробке, шаром вниз, к войлоку, а шкалой наружу, чтобы читать, не открывая. Ей нужен был холод, только не мороз. Войлок держал её от снега. Начнёт спускаться ниже нуля — градусник скажет.

Промежуток мы набили снегом, Прошка и я, трамбуя его кулаками и черенком лопатки: слой снега, слой мху и опять снег. Прошка дул на кулаки и ругался шёпотом, чтобы я не слышал. Сверху, по свежему снегу, я пролил смесь из таза, и через четверть часа верхний слой схватился коркой, крепкой, как наст. Мох под крышку набили так, что крышка пружинила под ладонью и закрылась не сразу. Смесь, решил я, пойдёт по свежему снегу раз в три-четыре дня, чтобы корка не отпускала. Второй бочонок, запасный, набили так же, только вместо жестянки в него пошёл второй градусник, который Литке выдал мне на неделю, опять записав красными чернилами. Места в погребе было мало, и запасный стал у двери. Ключ от погреба я давал кухне два раза в день, за рыбой, и брал назад.

Скородумову я велел записывать показания обоих градусников каждые два часа, отмечая время.

— А на что мерить, вашбродь, что и так холодное? Снег — он и есть снег.

— Погодите два дня, Владимир Гаврилович. Сами скажете.

Он посмотрел на меня с подозрением, как смотрел, когда я велел мыть руки перед перевязкой, и пошёл точить карандаш.

* * *

Плечо, с которого брать, я привёз со шлюпа в тот же день, к полудню. Марсовый Голубев, привитый двадцать четвёртого, сидел на лавке в амбаре, с закатанным рукавом, красный до ушей. Пузырь у него на плече встал мелкий, но полный, с вдавлением посерёдке, на девятый день. Лучшего у меня не было. С него мне надо было взять один раз, на троих, а дальше цепь пойдёт по детским плечам и выправится сама.

— Глядят на меня, — сказал он шёпотом, оглядываясь на дверь, — как на медведя учёного.

— Медведю за погляд платят, Голубев. Тебе не заплатят, сиди смирно.

Татьяна привела Андрея первой. Других матерей у двери набралось пять, с детьми на руках и за руку, и в амбар они не входили. Стояли на пороге и смотрели на Голубева, на ланцет у меня в руке и на Антипатра.

Он стоял у меня за спиной, в одной рубахе, и молчал; сюртук оставил в конторе. Говорила Татьяна. Переводила она коротко, и я не знал, что она говорит, и не спрашивал.

— Больно будет? — спросил Андрей по-русски.

— Будет, — сказал я. — Меньше, чем ножом у вешал.

Он засучил рукав сам, повыше, на здоровой руке — я показал, на какой, и он понял прежде, чем я сказал. И смотрел, как мой ланцет идёт к пузырю Голубева, а от пузыря к его плечу. Две насечки, крест-накрест, неглубоко, до росы. Андрей не мигнул. Голубев, глядя на него, мигнул за двоих.

Одна из женщин на пороге что-то спросила, не сводя глаз с Антипатра. Татьяна ответила ей и обернулась к нему.

— Спрашивает, правда ли вы барановский.

— Правда, — сказал Антипатр.

Женщина постояла, держа девочку за руку, и спросила ещё что-то, уже у меня.

— Спрашивает, будет ли жар, — сказала Татьяна.

— Будет, на седьмой день, небольшой. Пусть не пугается и не кутает.

Выслушав, она шагнула через порог. За ней шагнула вторая.

— Вашбродь, а мне теперь чего? — спросил Голубев, косясь на свой пузырь.

— Тебе теперь рукав опустить и не чесать.

Девочка, младшая, лет шести, увидев ланцет, заревела в голос, и Антипатр, не говоря ни слова, присел перед ней на корточки, так же неловко, как сидел у старухи, и стал показывать ей свою ладонь, пустую, и прятать её за спину, и снова показывать. Девочка ревела, потом смотрела на ладонь, потом перестала реветь и забыла про плечо. Насечку я сделал, пока она искала, куда делась рука. Антипатр поднялся, отряхнул колени и долго