Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

Так распоряжался казацкий атаман Корела. Его считали чернокнижником, то есть характерником, по казацкому образу выражения[190]. С виду это был невзрачный человечек, весь в рубцах; родом он, говорят, был из Курляндии, наверное, из Корелы, поступил в казачество, как поступали туда бродяги из разных краев русского мира, и на Дону уже прославился своею храбростью и смелостью; его там еще сделали атаманом, а имя его уже прежде наводило страх[191].

Но главное – необычное было терпение у казаков, и никто не мог, как они, переносить всякую нужду; они, говорит летописец-современник[192], бесстрашны к смерти, непокоримы и к нуждам терпеливы. Запасу у них ставало. Они пешие пробрались в Кромы и притащили туда множество саней, которые связывали четвероугольником, и они им служили подвижною крепостью: на этих санях привезли они с собою не только сухари, но еще и довольно водки, и в своих норах жили они весело – пили, гуляли; слышны были в Кромах трубы и песни, и даже веселые женщины у них были: для поругания московским людям казаки раздевали этих женщин донага и заставляли их в виду годуновского лагеря отпускать насмешки и показывать оскорбительные постыдные телодвижения. Корела умышленно протягивал такого рода войну; он рассчитывал, что, пока годуновское войско будет стоять попусту под Кромами, город за городом, земля за землею станут сдаваться Димитрию и его сила будет возрастать без боя. В годуновское войско приходили воззвания от Димитрия очень искусительного содержания. «Если не верите мне, – писал он, – поставьте меня перед Мстиславским и моею матерью; я знаю – она еще жива и находится в горьком бедствии от Годуновых. Если она скажет, что я не сын ее, не настоящий Димитрий, тогда вы изрубите меня в куски». Между осажденными и годуновцами происходили сношения, письма летали из стана в стан на стрелах; а когда в московском войске узнали, что у казаков недостача пороха, то выставили на шанцах мешки с порохом, и казаки, предуведомленные об этом через письмо, пущенное на стреле, бросились и достали назначенный для них подарок. Караульные не повредили им. С каждым днем росла охота переходить на сторону Димитрия Ивановича. Однажды, когда воеводы сделали решительное нападение и причинили, по выражению летописцев[193], тесноту велию, Михайло Глебович Салтыков, начальствовавший орудиями, самовольно, без ведома главных воевод, свез наряд (то есть пушки) с осыпи, «норовя окаянному Гришке». О самом Мстиславском говорили, что он начинал верить в истинность Димитрия после того, как Димитрий написал к нему дружелюбное письмо, в котором извинял его упорство данною присягою Борису и ссылался на мать свою, отдавая себя совершенно на суд материнского свидетельства. У Корелы собственно донских казаков было только 600 человек[194], кроме них были все московские люди; но зато казаки держали осаду. Войско годуновское затруднялось собственною огромностью; оно уже разорило страну варварским обращением с жителями, разогнало народонаселение края и теперь само затруднялось в продовольствии; селения были пожжены; не было теплого помещения. Годуновцы должны были в шатрах и шалашах терпеть стужу, да вдобавок в войске распространилась болезнь, которая называется у летописцев мыт. В войско были присланы Борисом врачи и лекарства.

В таком положении были дела, когда 17 апреля прибыл в войско Петр Федорович Басманов в качестве главного предводителя и с именем второго после князя Михайла Катырева-Ростовского. Прежние главные воеводы, князья Мстиславский и Шуйские, должны были оставить команду и ехать в Москву. Они уехали немедленно. Басманов должен был приводить к присяге. С ним для этого дела приехал новгородский митрополит Исидор с духовенством. Но Басманов поколебался. Слова Семена Годунова запали ему в душу. Внезапная смерть Бориса казалась ему явным указанием Божиим. Счастье престолоискателя давало вид небесного покровительства над ним, но Басманов не решился первый озваться за Димитрия, а прежде нужно ему было узнать расположение войска. Стали приводить к присяге, в войске поднялся шум и разногласие.

Слышалось имя Димитрия Ивановича, законного наследника. Многие ратные напрямик показывали, что не хотят служить Борисову роду. В числе первых, смело поднявших такой голос, были рязанские дворяне Ляпуновы, братья Прокопий и Захарий, за ними все рязанское ополчение; потом к ним пристали ополчения других городов: Тулы. Каширы, Алексина и вообще украинных мест, которые лежали на юг от Москвы.

Положение Федора Борисовича на престоле оказалось чересчур шатким: он не мог быть царем ни по избранию, ни по наследству. В окружной грамоте патриарх рассказывает об избрании Федора Борисовича всею землею, всенародным множеством всего Российского государства; но такого избрания не было вовсе. Наследственное право Федора Борисовича было также несостоятельно. Тогда все знали, что отец его Борис неправильно был выбран. Да и сами Годуновы и патриарх сознавали это, потому и обманывали Русскую землю, будто бы новое преемничество совершилось избранием. Происхождение от Бориса не имело силы, когда сам Борис представлял вид, будто избран народом только потому, что не оставалось прямого наследника после Иоанна Грозного. Такой наследник отыскивался, и хотя Борис и его преемники внушали народу, что называющий себя Димитрием есть самозванец, но способы уверения были неловки. Существенного на этот счет патриарх мог сказать только то, что какие-то два беглых монаха-бродяги так говорили да какой-то торговавший в Киеве иконами глухо и неясно присоединил к ним свой голос. Других свидетельств не представлялось; народ ничего больше не слыхал и не знал. Недостаточность таких доказательств только могла расположить к тому, чтоб поддаться заманчивой мысли о чудесном спасении законного царевича, увлечься странным и таинственным его появлением, а это свойственно всегда, во всякие времена народным громадам. Пока Борис был жив, многих удерживала присяга, понятие, что он царь, помазанник Божий; хотя его не терпели, а все-таки считали грехом не повиноваться ему, признавая, что следует покоряться и дурному господину, не только хорошему. Поэтому-то некоторые воеводы, расположенные к Димитрию, давали себя народу связывать и потом охотно служили Димитрию; они успокаивали совесть тем, что изменили признаваемому всеми царю поневоле, а не по охоте. Как скоро русские подвергали рассуждению тогдашние дела, им представлялась мысль, что есть два соискателя престола: один – сын Бориса, хоть и царя, но обманом и злодеяниями достигшего престола; другой – сын старого законного царя Ивана Васильевича, которого и отец, и дед, и прадед были на московском престоле и признавались всем народом русским. Вопрос, кого из них предпочесть, естественно разрешался в пользу Димитрия.

По этим чувствам и воззрениям войско, до сих