Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

и повелевает теперь везде по церквам во всем Московском государстве произносить анафему на Гришку-расстригу и на всех тех, которые ему последствуют и именуют его князем Димитрием[161]. Таким образом, народу вначале представили, что Гришка есть только орудие, что умысел у него явился в Польше, а не в Руси, и что все это дело злобы польского короля. Пустивши патриаршую грамоту в народ, правительство решилось объясниться и с Польшею. Послан был гонцом тот же Постник-Огарев, который был снаряжен еще в октябре 1604 года.

В грамоте, которую он привез, главным образом говорится о том, что польские судьи не прибыли на границу для разбирательства пограничных недоразумений, когда русские туда, по условию, прибыли, и излагались жалобы на то, что люди из Польши и Литвы делают набеги на Московское государство. Вслед за тем излагалось дело претендента так: «Стало ведомо, что в вашем государстве проявился расстрига-монах, называющий себя царевичем Димитрием. Был он прежде в Московском государстве дьяконом, и у чудовского архимандрита он был в келейниках, и для письма бывал в патриаршем дворе; имя ему Гришка, а перед монашеским званием в мире звали его Юшка Отрепьев, Богданов сын; и, будучи в мире, он не был послушен отцу своему, впал в ересь, разбойничал, крал, играл в кости, пьянствовал и много раз убегал от отца своего, и, наконец, учинивши преступление, вступил в монастырь, но там не покинул воровства своего, впал в чернокнижие, отступал от Бога, призывал духов нечистых, и найдено у него отступление от Бога; и богомолец наш, святейший патриарх, узнавши об этом, со всем Освященным собором, по правилам Святых Отец повелел сослать его с единомышленниками на Белоозеро в тюрьму на смерть, а Гришка, увидя свою гибель, с товарищами своими попом Варлаамом и крылошанином Мисаилом, убежал из Москвы за границу, в ваше государство, и жил в Печерском монастыре, и в Остроге, и в Брагине, а потом пришел к Вишневецким и от монашеского звания обратился в мирское звание и по совету тамошних тузов начал называться сыном царя Ивана Васильевича Димитрием. Он посылает в украинные города грамоты и к донским казакам послал Сченсного Свирского; запорожские казаки погромили московских людей Ивана Реутова и Афанасия Сухачева, а Михайла Ратомский из Остра, соединившись с расстригою, губят и разоряют Московское государство и над святынею ругаются». Государь московский требовал от польской нации выдачи «вора», в противном случае считал перемирие нарушенным и обещал писать об этом к соседним государям. В этой грамоте было упомянуто, что и Димитрий, который зарезался в припадке черной немочи в Угличе, был незаконный сын, потому что был рожден от седьмой жены. Впоследствии поляки толковали это замечание так, как будто бы в грамоте было сказано, что «если б тот, который называется Димитрием, был и настоящий Димитрий, то не имел бы права на престол»; они делали из этого такой вывод, что сам Борис не знал наверное, кто идет против него, и допускал возможность, что человек этот мог быть настоящий Димитрий. Гонец приехал в Варшаву 10 февраля, когда еще сейм не кончился. Сейм этот был очень бурный и неблагосклонный к королю. Уже много накопилось неудовольствий против короля; уже слышались предвестники открытого возмущения, которое наступило в следующем году. Охранитель шляхетской свободы, Замойский, говорил тогда Сигизмунду такие многозначительные речи: «Уже есть много такого, за что мы имеем право укорить ваше королевское величество в нарушении прав. В старину, когда короли польские не соблюдали своей присяги, их прогоняли предки наши из Польского королевства и выбирали других; то же и с вашим величеством быть может, если не опомнитесь». Покровительство названому Димитрию ставилось, между прочим, в вину королю. «Я считаю, – говорил Замойский, – это дело противным не только благу и чести Речи Посполитой, но и спасению душ наших. Этот Димитрий называет себя сыном царя Ивана Васильевича. Об этом сыне был слух у нас, что его умертвили. А он говорит, что вместо него другого умертвили. Помилуйте! Что это за Плавтова или Теренциева комедия? Возможное ли дело: приказать убить кого-нибудь, особенно наследника, и не посмотреть, кого убили? Так можно только зарезать козла или барана! Да кроме этого Димитрия, если б пришлось кого-нибудь возвести на московский престол, есть законные наследники Великого княжества Московского – дом Володимирских князей: от них, по праву наследства, преемничество приходится на дом Шуйских; это можно видеть из русских летописей!» Так говорил на польском сейме о московских делах Замойский незадолго до своей смерти. Можно подозревать, что Василий Шуйский тогда уже действовал через своих пособников, которые в Польше распространяли мысль о его праве на престол. Едва ли бы Замойскому пришло в голову толковать на польском сейме о правах Шуйского на московский престол и ссылаться на русские летописи, если б его на эту мысль умышленно не натолкнули. За Замойским поднялись послы воеводства бельзского, которое на всех сеймах в делах тянуло за Замойским. «Мы не видим вероятия, – говорили они, – в этом господарчике, Димитрии, человеке московского происхождения; но если б он и был истинный, все-таки нам дивно, что предпринято частными силами без согласия сейма ему помогать. Этого не бывало никогда. Это очень дурной пример для Речи Посполитой и Бог знает куда поведет. Король присягнул настоящему московскому государю не за себя только, но и за нас всех». Некоторые паны также сами по себе поднимали голос против претендента. Епископ виленский Война называл пособие Димитрию разбойничьим набегом. Дорогостайский хвалил короля за то, что он своим универсалом приказывал Мнишеку и другим полякам возвратиться, но вопиял против Мнишека и боялся, что своевольная толпа, ушедшая в Московщину, воротится назад и начнет неистовствовать в Польше. Другие паны, как, напр., Лещинский, Тарновский, не подавая голоса ни в пользу, ни во вред Димитрию, говорили, что надобно подождать конца. Остророг, не одобряя помощи, оказанной Димитрию, изъявлял желание, чтоб так или иначе этот Димитрий остался в Московской земле, потому что те, которые с ним ушли, хуже татар для своей собственной земли. Никто не смел сказать слова в пользу Димитрия. Даже родственник Мнишека, краковский епископ Мацеевский, ограничился советом подождать конца. Московский гонец прибыл в самую благоприятную пору, когда не хотели нарушать мира с Москвою. 12 февраля был он допущен к королевской руке, проговорил речь по наказу и в конце заметил: «Только в вашей земле такие беглецы и богоотступники могут находить себе притон». Ему назначили также совещание и для того уполномочили нескольких панов; то были Януш Острожский, Гиероним Ходкевич, Адам Збаражский,