Читать книгу - "Смутное время - Николай Иванович Костомаров"

детства, изучен, как говорят современные летописцы[179], всякого философского естествословия и благочестив. Отец до чрезвычайности любил его, готовил к венцу и посвящал во все дела управления[180], заботился, чтобы молодой царевич читал книги и приобретал знания; вообще, отец не спускал его с глаз от себя, и над молодым человеком с детства тяготело отцовское наблюдение; все свои чувства, помышления, желания, впечатления он должен был сообразовать с волею отца. Борис напоминал ему часто, что, пока он жив, сын – раб его, раб государя и должен существовать для государя и отца, так же как после отцовской смерти все должно будет существовать для него. Сын принимал отцовское наследие с теми понятиями и способами, какие внушил ему отец; другой науки управления он не знал, и, следовательно, его царствование должно было явиться продолжением отцовского. Первым делом нового правительства было избрать предводителя войску. Назначен Петр Федорович Басманов, но, в угождение местничеству, Басманов был официально назван только вторым воеводою, а первым – Михайла Катырев-Ростовский[181]. Басманов был старого дворянского рода Плещеевых, но не мог стать в уровень с родами княжескими[182].

Басманов немедленно послан к войску приводить его к присяге и воевать против врага. Вслед за тем послана во все города русского царства грамота с известием о кончине царя Бориса Федоровича и о воцарении сына с его матерью. По семейному характеру государственного строя русской земли мать поставлена была выше сына, и она, пока жива, не могла не быть участницею верховной власти, хотя бы только по имени. Присяга требовалась прежде всего матери, а потом уже сыну. Чтоб придать Федору Борисовичу право признания со стороны народа, была пущена во все пределы Русской земли от патриарха грамота, где представлялось дело так, будто новый царь Федор Борисович избран на престол Земским собором; излагалась небывалая история, будто по смерти Бориса бояре, окольничьи, дворяне, весь царский синклит и гости, торговые люди и всенародное множество Российского государства молили со слезами сначала мать, чтоб благословила сына на царство, а потом самого молодого Борисовича, чтоб он принял царственное бремя после отца. По силе-то этого вымышленного избрания требовалась присяга на службу царице Марье Григорьевне, царю Федору Борисовичу и царевне Ксении Борисовне[183]. Этою ложью явно показывалось, что сын Бориса не имеет родового права на престол, и эта ложь повредила его делу. Старались показать вид, будто новый царь получает престол по единодушному молению народа; но в то же время заранее изъявлялась боязнь, что в народе будет противодействие его воцарению. Таким образом, в окружной грамоте от имени царицы и детей ее было сказано, чтоб воеводы берегли накрепко, чтоб не было ни одного человека, который бы креста не целовал[184].

Разослана была крестоцеловальная запись, на которой велено было произносить присягу; в ней, как и в крестоцеловальной записи Борисова времени, главное внимание обращено на волшебство. Что же касается до тогдашних угрожавших обстоятельств, то вместо того, чтоб назвать соперника Годуновых именем Гришки Отрепьева, каким он уже был объявлен недавно в патриаршей грамоте, прочитанной повсюду, в крестоцеловальной записи сказано глухо: «К вору, который называется Димитрием Углицким, не приставати и с ним и с его советники ни с кем не ссылатись ни на кое лихо, и не изменити, и не отъехати, и лиха ни которого не учинити, и государства не подъискивати, и не по своей вере ничего не искати, и того вора, что называется князем Димитрием Углицким, на Московском государстве видети не хотети»[185]. Этою неясностью выражения новое правительство как будто показывало, что само не уверено, есть ли соперник его Гришка Отрепьев, между тем как везде по церквам проклинали Гришку Отрепьева. Таким образом, ходила в народе мысль, что Борис с патриархом свалили вину на Гришку Отрепьева, а сами или не знают, кто такой претендент, или же сознают, что он настоящий; и проклятие в церквах делалось беззаконным обращением церковных уставов и обрядов на пользу властолюбия Бориса и его рода. «Пусть, – толковали москвичи, – приведут сюда старую царицу, мать Димитрия, и поставят всенародно у Кремля. Пусть всякий услышит от нее: жив ли ее сын или нет. А то за что ее держат в заточении? Значит, знают, что она скажет: „Ее сын жив“ – вот что она скажет! Недолго царствовать Борисовым детям. Димитрий Иванович придет на Москву, как на дереве начнет лист развертываться»[186].

Во все время Великого поста войско Борисово осаждало маленький город Кромы. Маржерет в военном отношении называет эту осаду делом, достойным смеха[187]. Огромное войско, тысяч в семьдесят или восемьдесят, стояло под маленьким городком, укрепленным прежде деревянными стенами и земляными окопами, где было всего-навсего жителей тысячи четыре или пять. А между тем у годуновцев было много больших пушек, по одним известиям – семьдесят; некоторые были так огромны, что два человека едва могли охватить пушку[188].

Годуновцы сожгли дотла стену; оставался высокий вал; строения в городе все были истреблены от выстрелов и огня; но казаки и кромчане делали себе подземные норы и переходы со множеством входов и выходов: все упирались в вал, откуда можно было выходить на свет и делать вылазки. Эти подземелья рыли глубоко, ниже поверхности пласта, который замерзал, и потому их было легко копать; в них можно было прятаться и от стужи, а землю из подземельев выгребали на вал и повышали его. Годуновцы ничего не могли сделать с осажденными. Годуновцы нападут – осажденные уходят в свои норы; осаждающим невозможно было туда проникнуть, затем что одним осажденным известно было, как направлены эти подземелья: два-три смельчака приблизятся к выходам – из глубины в них стреляют; большою толпою нельзя было вскочить в отверстия: они были для того узки. Как только годуновцы отступят, кромчане в свою очередь выскакивают из нор и стреляют в них; а оборотятся годуновцы – кромчане опять убегают в свои норы. Ружья у казаков были предлинные, а стреляли они так, что редкий давал промах. Соберутся двести или триста и выходят из Кром пешие, дразнят конных московских людей. Те думают: как это пешие смеют так далеко выходить, вот мы им дадим! Пускаются на них верхом; казаки выпалят из ружей – у годуновцев лошади попадают; а потом казаки в другой раз выпалят, людей бьют, и пока другие наскочат, казаки отбегут к Кромам, а сами заряжают ружья; и как только годуновцы к ним близко наскакивают – снова стреляют, бьют еще лошадей и людей и уходят