Читать книгу - "Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера"

человека», — того, кто был приучен всегда прогибаться под систему и никогда не восставать против нее. «Битой собаке только плеть покажи», — писал Солженицын.

Мысли Митрохина роились у него в голове, порой уводя на странные пути. Его систематическое образование было ограниченным, и ему не с кем было обсудить свои соображения; у него не было возможности подвергнуть их сомнению или отшлифовать так, как обычные люди обсуждают политику. Даже в Советском Союзе такое было бы возможно в кругу близких друзей или семьи, но только не для человека, одержимого собственной секретной миссией. Он знал лишь одно: он тоже будет писать. Возможно, когда-нибудь это опубликуют. Скорее всего, не при его жизни. Но даже если так, это не имело значения. Важен был сам акт письма и сохранение правды о человеческих судьбах. Елизавета Воронянская когда-то упрекала Солженицына: «Зачем лезть на корриду при таком неравенстве сил?» — говаривала она. Но, возможно, именно у Солженицына Митрохин учился тому, что книга способна изменить мир.

Интерлюдия.

Новый чекист.

Поздней летней ночью 1976 года Юлий Рыбаков и его друг Олег Волков пробирались вдоль берега реки в Ленинграде. Они были диссидентами и художниками-акционистами, расписывавшими политическими лозунгами задние стенки трамваев и и тому подобными вещами. Теперь они планировали свою самую дерзкую акцию. Нервничая, они достали ведра с белой краской и принялись выводить огромные буквы на стене Петропавловской крепости. «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков» — гласили выводимые ими дерзкие слова. «Фраза слишком длинная, мы не успеем закончить вовремя», — сказал Олег Юлию. Но они справились. Как только они закончили, друзья швырнули малярные валики в реку и пустились наутек так быстро, как только могли. Однако КГБ с его паутиной осведомителей и слежки вскоре настиг их.

Подпись 23-летнего офицера КГБ по имени Владимир Путин стояла на ордере на обыск у этой пары и у их друзей. Он также присутствовал при изъятии записей и пишущих машинок, которые должны были послужить уликами для неизбежного обвинительного приговора. Рыбаков также участвовал в деятельности подпольной группы, распространявшей произведения Солженицына. Его приговорили к шести годам лагерей за Полярным кругом. Это стало в буквальном смысле возвращением к его истокам, ведь художник родился в ГУЛАГе в результате союза его матери, работавшей в лагере, и отца-заключенного.

Для Путина преследование таких диссидентов, как эта пара, едва ли напоминало романтическую жизнь из фильма «Щит и меч», и эту страницу он позже вычеркнул из своей биографии. Но, по крайней мере, теперь он был чекистом. Он полагал, что его заметят и обратятся к нему еще в университете, во время учебы на юридическом факультете, которое, как ему говорили, должно было стать его пропуском к спасению родины. Однако прошло четыре года, и он начал задумываться о другой работе, возможно, в прокуратуре. Но затем, наконец, к нему подошел человек и предложил поговорить о его будущем. Не хочет ли он работать в «органах»? Он попытался изобразить хладнокровие, отвечая «да». Последующие годы научили его тому, что его романтические представления о шпионаже не соответствовали действительности. Инструктор в Краснознаменном институте отметил, что новый слушатель казался «замкнутым» и «малообщительным». Подобно Митрохину в свое время, он, похоже, не обладал той общительностью, которая требовалась для успешной карьеры элитного офицера Первого главного управления, способного вербовать американцев или британцев. Вместо спасения мира первые месяцы службы он провел в отделе, занимавшемся борьбой с внутренним инакомыслием и преследованием людей вроде тех самых художников-акционистов — именно эту работу так презирал Митрохин.

Затем последовала служба в Первом отделе в Ленинграде, занимавшемся иностранцами в городе. А со временем представился шанс поработать в Первом главном управлении — месте, где он, как и когда-то Митрохин, мечтал служить. Именно в те первые годы он познакомился с Людмилой, стюардессой. Друзья познакомили их в театре. Он показался ей плохо одетым и невзрачным. «На улице я бы не обратила на него никакого внимания», — вспоминала она, однако он обладал удивительной способностью доставать билеты на любой спектакль в любой вечер. Он утверждал, что работает в уголовном розыске. Но это была ложь. Прошло несколько лет, прежде чем они поженились, поначалу поселившись в тесной квартире его родителей. Теперь он признался ей, что служит в КГБ, но, следуя инструкциям, не распространялся о деталях своей работы. Наконец, настал момент, когда они оба смогли отправиться за границу: ему выпал шанс стать настоящим разведчиком. Но местом их назначения были вовсе не Лондон или Нью-Йорк. Как и Митрохина, его направили в Восточную Германию — а для Путина — Дрезден.

32.

Слежка.

Вильнюс, июнь 1992 года.

Когда в июне 1992 года они встречались с ним в Вильнюсе, сотрудники МИ-6 отчетливо видели чистую, испепеляющую ненависть Митрохина к КГБ, пусть даже они и не вполне понимали её истоки и то, каким яростным пламенем она горела. Сейчас важнее всего было сохранить ему жизнь и удержать его на своей стороне. Вопрос, который им нужно было прояснить для себя, заключался в том, как Митрохину удавалось оставаться непойманным на протяжении стольких лет.

Как можно украсть целый архив и не попасться? И не просто какой-то архив, а один из самых секретных в мире? Ответ, как они вскоре поняли, заключался в том, чтобы вести себя настолько тихо и скучно, чтобы никто не обращал на тебя внимания и никому до тебя не было дела. Быть настолько незаметным, чтобы никто даже не догадался об исчезновении документов — или тебя самого.

«Я был самым обычным членом советского общества. Ничем не выделялся. Звезд с неба не хватал и карьеры не делал. Просто выполнял свою работу. Как и все остальные советские граждане, работавшие на систему», — говорил позже Митрохин.

Он старался не высовываться. И это было необходимо. Он знал, что его ждало в случае поимки. «Меня бы повесили», — признавался он. «Конечно, риск был огромный. Но опасность в каком-то смысле вызывала привыкание, — говорил он. — Когда постоянно занимаешься чем-то рискованным, это как тяга курильщика к никотину или алкоголика к спиртному. Хотя и