Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

появились и тузы, дававшие мнение о клубе, и все заговорило ясно и определенно. Были найдены причины тому неимоверному, неслыханному и невозможному событию, что русские были побиты, и все стало ясно, и во всех углах Москвы заговорили одно и то же. Причины эти были: измена австрийцев, дурное продовольствие войска, измена поляка Пржебышевского и француза Ланжерона, неспособности Кутузова и (потихоньку говорили) молодость и неопытность государя, вверившегося дурным и ничтожным людям. Но войска, русские войска, говорили все, были необыкновенны и делали чудеса храбрости. Солдаты, офицеры, генералы были герои. Но героем из героев был князь Багратион, прославившийся своим Шенграбенским делом и отступлением от Аустерлица, где он один провел свою колонну нерасстроенною и целый день отбивал вдвое сильнейшего неприятеля. Тому, что Багратион выбран был героем в Москве, содействовало и то, что он не имел связей в Москве и был чужой. В лице его отдавалась должная честь боевому, простому, без связей и интриг, русскому солдату, еще связанному воспоминаниями Итальянского похода с именем Суворова. Кроме того, в воздаянии ему таких почестей лучше всего показывалось нерасположение и неодобрение Кутузову.

«Ежели бы не было Багратиона, il faudrait l’inventer», – сказал шутник Шиншин, пародируя слова Вольтера. Про Кутузова никто не говорил, и некоторые шепотом бранили его, называя придворною вертушкой и старым сатиром.

По всей Москве повторялись слова князя Долгорукова: «лепя, лепя и облепишься», утешавшегося в нашем поражении воспоминанием прежних побед, и повторялись слова Растопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише. Со всех сторон слышны были новые и новые рассказы об отдельных примерах мужества, оказанных нашими солдатами и офицерами при Аустерлице. Тот спас знамя, тот убил пять французов, тот один заряжал пять пушек. Говорили и про Берга, кто его не знал, что он, раненный в правую руку, взял шпагу в левую и пошел вперед (Война и мир. Т. II. С. 12–13).

…В Английском клубе заметили, что некоторые notabilités, например князь Ю. В. Долгорукий, П. С. Валуев, генерал Марков и др., как-то все особятся и долго о чем-то втихомолку рассуждают. Многих ежедневных посетителей Английского клуба вовсе не видно. И. И. Дмитриев, Карамзин и князья Оболенские вечера проводят у князя Андрея Ивановича Вяземского; Ю. А. Нелединский и Обрезков тоже там (Записки Жихарева. С. 105–106).

…Я сегодня воспользовался воскресеньем и объездил почти всех знакомых, важных и неважных, и у всех только и разговору слышал, что о Багратионе. Сказывали, что генерал Кутузов доносил о нем в необыкновенно сильных выражениях. Кажется, что мы разбиты и принуждены были ретироваться по милости наших милых союзников; но там, где действовал один, и в самой ретираде войска наши оказали чудеса храбрости. Так и должно быть (Записки Жихарева. С. 112).

…Старички, которые руководствуют общим мнением, пораздумали, что нельзя же, чтобы мы всегда имели одни только удачи; не даром есть поговорка: «лепя, лепя и облепишься», а мы лепим более сорока лет и, кажется, столько налепили, что Россия почти вдвое больше стала (Записки Жихарева. С. 112).

Граф Растопчин говорит, что русская армия такова, что ее не понуждать, а скорей сдерживать надобно, и если что может заставить иногда страшиться за нас, так это одна ее излишняя храбрость и даже запальчивость. Он уверяет, что нашим солдатам стоит только сказать перед сражением: «За бога, царя и святую Русь», чтобы они без памяти бросились в бой и ниспровергли все преграды; но что с французами и немцами надобно говорить умеючи. Так, Генрих IV говаривал первым: «Господа, вы французы, и неприятель перед вами»; а с последними генерал Цитен рассуждал: «Государи мои, сегодня у нас сражение, следовательно, все должно идти как по маслу». Suum cuique. Балагур! (Записки Жихарева. С. 101.)

Совершенно не деформирован материал праздника в честь Багратиона; изменение зависит только от введения романных героев в исторические события; причем романные герои не действуют во время введения исторического материала. Происходит только персонализация истории и усвоение определенных поступков героями романа. Так, например, старый граф Ростов оказывается устроителем вечера.

Несколько усилено, сравнительно с мемуаристами, снижение образа Багратиона – подчеркиванием в его фигуре наивно-праздничного.

Отдельные, точно взятые из истории, мотивы используются и обыгрываются, как сказал бы сейчас кинематографист, в личных отношениях героев. Так, с следующей главы, сунутый в руку гостю экземпляр стихотворения потом служит причиной ссоры между Пьером и Долоховым, с некоторыми изменениями, правда, смысла источника, так как факта выдачи текста кантаты почетным гостям и намека на оскорбление в том, что Долохов взял чужой листок, мы не находим в обстановке вечера, где кантата Кутузова раздавалась всем гостям. Здесь романисту понадобилось как-нибудь вплести исторический момент или, вернее, бытовую деталь в сюжетное построение для того, чтобы она не казалась лишней, чтобы подробность подчинилась генерализации:

Гость: – Благодарю за угощенье

За ласку и за все про все. —

Мысль хороша, но исполненье (в сторону)

Мне кажется ни то, ни се.

Из оперы «Откупщик-хлебосол».

Конечно, князь Багратион не только сказать, но и подумать этого не может. Прием торжественный, радушие небывалое, энтузиазм неподдельный и угощение подлинно на славу: вот что вчера встретил желанный гость в Английском клубе.

Стол был накрыт кувертов на 300, т. е. на все число наличных членов клуба и 50 человек гостей; убранство великолепное, о провизии нечего и говорить. Все, что только можно было отыскать лучшего и редчайшего из мяса, зелени, вин и плодов, – все было отыскано и куплено за дорогую цену; а те предметы, которых по раннему времени года у торговцев в продаже не было, доставлены богатыми владельцами из подмосковных оранжерей бесплатно: все наперерыв старались оказать чем-нибудь свое усердие и участие в угощении.

Ровно в два часа пополудни (обыкновенное время обедов в клубе) приехали: князь Багратион, градоначальник и генерал-адъютант Уваров и вместе вошли в большую гостиную. Члены клуба, жадничая увидеть ближе героя, так столпились вокруг его и в дверях, что старшины, предшествовавшие ему и градоначальнику по обязанности, в качестве хозяев насилу могли проложить им дорогу.

Князь Багратион имеет физиономию чисто грузинскую: большой с горбинкой нос, брови дугой, глаза очень умные и быстрые; но в телодвижениях он показался мне не очень ловким.

Лишь только отворили двери в столовую, оркестр заиграл тот же вечный польский, которым всегда начинаются танцы в Благородном собрании: «Гром победы, раздавайся», а старшины поднесли князю на серебряном подносе приветные стихи и тотчас же потом начали раздавать, или, вернее, совать в руки прочим присутствующим. Мне досталось три экземпляра этого высокопарного произведения Николаева, в котором, разумеется, не обошлось без Тита, Цезаря, Алкида и прочих нехристей. Вот последние стихи:

Славь тако Александра век

И охраняй нам Тита на престоле.

Будь купно страшный вождь и добрый человек,

Рифей в отечестве, а Цесарь в бранном поле.

Да, счастливый Наполеон,

Познав чрез опыты, каков Багратион,

Не смеет утруждать Алкидов русских боле.

За обедом князь сидел между двумя Александрами: А. А. Беклешовым и А. Л. Нарышкиным. За Нарышкиным особенно ухаживали князья Цицианов и Грузинский и В. А. Всеволожский, потчевая его то тем, то другим, и надо ему отдать справедливость, что он не обижал отказом. С Уваровым не расставался красавец-генерал, князь