Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

человека (это был французский офицер) одной рукой за плечо, другой за горло. Офицер, выпустив шпагу, схватил Пьера за шиворот (Т. III. С. 192).

По манере описания эти куски очень близки к «Севастопольским рассказам», что можно легко показать.

Нова в них лишь мотивировка остранения.

Глава седьмая. Первоначальный метод включения исторического материала

Толстой утверждал, что «везде, где в моем романе говорят и действуют исторические лица, я не выдумывал, а пользовался материалом». В другой главе я разобрал качество и количество этого материала. Пользование Л. Н. Толстым материалом, хотя и не очень обильным, несомненный факт. Конечно, пользоваться фактами истории ему удавалось более всего там, где фактов записано много, т. е. в фиксированных местах, в «событиях».

Правда, Л. Н. Толстой стремился открыть бесконечно малые величины в истории – законы движения масс. Но характер материала и заинтересованность Л. Н. Толстого определенным кругом людей не давали возможности осуществить эти намерения.

Опустелая Москва дана не фактами, а длинной метафорой улья, солдаты под Бородиным характеризованы фразой, взятой у Багратиона, и несколькими замечаниями исторического характера56, официозность которых была настолько ясна Толстому, что он вложил их в уста отрицательного персонажа, Бориса Друбецкого.

Самое количество страниц, которое уделил Толстой на массы, очень невелико. Это отсутствие героев крестьян было при появлении романа отмечено сразу же в прогрессивной юмористической журналистике.

Рассуждения же Льва Николаевича о народном характере войны двенадцатого года тоже не лично его, а «видовые».

«Народность» поражения Наполеона противопоставлялась случайности. То есть она нужна для славы народа-государства.

Ген. Липранди в книге «Некоторые замечания о действительных причинах гибели наполеоновских полчищ в 1812 г.» (СПб., 1855), а раньше его Денис Давыдов с цифрами и выкладками доказывали, что французы погибли не от морозов. Причем партизан Давыдов доказывал, что причиной гибели отступавшей армии был голод, а Липранди выставлял причиной партизанскую войну.

Толстой в своих рассуждениях скорее следует за Липранди, чем за Давыдовым.

До какой степени спор о причинах поражения Наполеона был типовой, доказывает весьма цветное место у Гоголя:

…После второго блюда генерал заговорил с Тентетниковым о его сочинении и коснулся двенадцатого года. Чичиков струхнул и со вниманием ждал ответа. Тентетников ловко вывернулся. Он ответил, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12‑й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал, как один человек, в защиту отечества; что все расчеты, интриги и страсти умолкли на это время; важно, как все сословия соединились в одном чувстве любви к отечеству, как каждый спешил отдать последнее свое достояние и жертвовал всем для спасения общего дела; вот что важно в этой войне, и вот что желал он описать в одной яркой картине, со всеми подробностями этих невидимых подвигов и высоких, но тайных жертв! Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как бриллиант чистейшей воды, повисла на седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с жадностью каждое его слово; она, как музыкой, упивалась его речами; она любила его, она гордилась им! Испанец еще более потупился в тарелку; англичанка с глупым видом оглядывала всех, ничего не понимая. Когда Тентетников кончил, водворилась тишина, все были взволнованы… Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. – «Да, – сказал он, – страшные холода были в 12‑м году». – «Не о холодах тут речь», – заметил генерал, взглянув на него строго. Чичиков сконфузился (Гоголь Н. В. Мертвые души).

Здесь мнение Чичикова оказалось недостаточно патриотичным. Л. Толстой же примыкает по своим доказательствам к Тентетникову.

Описание боя ко времени «Войны и мира» было уже традиционно для Толстого.

Обычный материал этого описания – это страх смерти и страх трусости. Повторение одного и того же мотива здесь один из любопытнейших видов самоповторения у Толстого. Тургенев отметил эти повторения.

Но они пережили Толстого и революцию. Русский психологический роман, особенно если он большое полотно, всегда повторяет эти приемы, они стали штампами художественности. Любопытно было бы проследить дальнейшую работу этих приемов, хотя бы по «Железному потоку» Серафимовича.

Платон Каратаев совсем фольклорен, он состоит из одних пословиц.

Интересно сравнить его со злыми, недоверчивыми, не говорящими пословицами мужиками из «Утра помещика».

По счету Тихона Полнера на 1821 печатную страницу «Войны и мира» едва наберется 150 страниц, отведенных на народ (в счет входит и убийство Верещагина, и пожар Смоленский, и Богучаровский бунт).

Поэтому исторический материал гуще всего использован Толстым в изображениях битв, особенно в Бородине, вообще во всей линии Наполеона и, в частности, в описании поездки Балашева с мирными предложениями.

К разбору методов использования исторического материала в этом куске мы и приступаем.

Характеризуя приемы Л. Н. Толстого, мы всегда должны отмечать то, что прием изменяется не только в пределах творчества одного писателя, но и в пределах одного произведения. Как я уже неоднократно указывал в своих прежних книгах, классическим примером может служить появление психологии у Дон Кихота Сервантеса. В этом романе двойственность материала, т. е. эксцентрика выходок сумасшедшего и нанизывание мудрых изречений, в результате создало то, что называется «сложным психологическим типом».

Способ использования исторического материала подвергался в «Войне и мире» сложному изменению. Можно сказать, что дело, грубо говоря, сводилось к увеличению деформации материала. В самых ранних примерах применения исторического материала – материал почти совершенно не деформирован, а только развернут.

Типичным примером может быть описание начала Аустерлицкого боя у Михайловского-Данилевского и у Толстого.

Изменение, которое претерпел здесь материал, сводится к введению характеристики Наполеона, к описанию его наружности. (В дальнейшем в отрывок вводится проходящая деталь Наполеона: его белые руки.) В то же время точечные моменты источника преобразуются в линейные моменты художественной прозы: развернут упомянутый историком туман, дано описание солнца. Может быть, этот нажим на солнце был вызван тем, что солнце Аустерлица поговорный образ, образ, имеющий на себе ударение… Смысл сражения Толстым в данном случае не развернут, может быть, потому, что военная теория Толстого еще не вылилась в окончательную форму, а может быть, потому, что случай Аустерлица чрезвычайно не подходит к толстовским выкладкам.

Наполеон разбил русских, как хотел, т. е. план битвы был в продолжение битвы выполнен. У Толстого от этого осталось воспоминание в виде беглой фразы: «его предположения оказывались верными».

У Михайловского-Данилевского есть место, которое Толстой использовал дважды, как видно из приводимой ниже сводки. Средина отрывка (о наполеоновском плане) выпала у Толстого. Исторический материал оказался неудобным для деформации, а кроме того, метод деформации еще не был хорошо разработан Толстым. Впоследствии Толстой обрабатывал эту вещь чисто стилистическими приемами и добился нужного ему эффекта.

Во втором использовании прилагаемого отрывка разведка передана герою, герою романному, т. е. мы имеем довольно обычный прием исторического романиста.

Несколько сложнее переработка материала в отрывке с фразой Кутузова: «Я подожду». Здесь, при сличении, сразу бросается в глаза то, что отрывок художественной прозы значительно длиннее того исторического материала, который лег в его основу. Происходит это от следующих причин. Обычно Толстой в отдельном отрывке до конца использует определенное сравнение или противоположение. Так,