Читать книгу - "Средневековый детектив - Владимир Дмитриевич Романовский"

Малан-младший проигнорировал вопрос.

– Я говорю, пузом колышет? – снова раздалось из толпы, громче.

Кто-то полез было вразумлять спрашивающего, мол, кому какое дело, колышет жена тиуна Пакли пузом или нет, но оказалось, что многие заинтересовались, и вразумляющему дали по уху.

– Я, право, не знаю, – сухо ответил Малан. – Не сообщают. От себя добавлять или предполагать что-то я не могу – это противоречит уставу биричей. На сегодня все, новгородцы. Счастливого вам дня. Уступаю место дьякону Рябинного Храма отцу Анатолию.

Некоторые стали расходиться, но большинство осталось – а вдруг отец Анатолий скажет на этот раз что-нибудь забавное?

Отец Анатолий, всегда пристраивающийся поговорить сразу вслед за биричем, взгромоздился на помост, потерял равновесие, и въехал лбом и плечом в бок вечевого колокола. Толпа разразилась хохотом. Анатолий, толстый и одышливый, коротко выругался по-гречески, потер ушибленный лоб, распрямился, колыхнув робой, и состроил фальшиво-умиленное лицо.

– Да бериежеот васс … Бох … навгороццы, – сказал он, старательно выговаривая слова. – Бох … лиубиет васс. И … граци … васс тоже. А вот послуша-ети, шето сказать мудры Эклезиастес про насс, кои являться велик грешник. Мудры Эклезиастес сказать, «Не осерчай внутри твой сердцие, ибо серчает только стоирос дубовый. А не спроси почем былые время лучший чем сейчас, потомушто не приходить от мудрости ты просить это». Что он сказал, как думать, навгороццы? А ты думать! Теперь же слушать скриптуру Лукаса.

Он развернул свиток и прочел, чище и лучше, чем когда импровизировал речь, —

– «Можно ли платить кезарю десятину? Он же, поняв их хитрость, ответил, что вы Меня искушаете? Покажите Мне динарий. Чье на нем изображение и инсигния? Они ответили – кезаревы. Он сказал им, итак, отдавайте кезарю то, что кезарево, а Богу – Божие».

– Вятко-писец ему помогает, – сообщил Бова-огуречник, пристроившись рядом с зодчим.

– Кто такой? – спросил зодчий.

– Да служит малый при церкви у них. Анатолий ему говорит, что сказать надо на вече, а Вятко писцует это, но не так, как Анатолий сам говорит, а чтобы понятно было.

– Приходите сей ночь … вечер … на службу в церковь, навгороццы! – радостно сказал Анатолий, закончив цитировать. – Служба хорошая очень сей вечер.

– Вот ведь как у них, у греков, – язвительно сказал Бова. – Торку-богу принесешь чего, задобришь, а потом иди себе вольным орлом. А эти хотят, чтобы их Богу служили, как холопы хозяину. Служба, надо же.

Вокруг на слова Бовы закивали, радуясь, что уловили мудрый смысл изречения. Умен Бова-огуречник, это все знают.

– Да, Торку-то что, он и козлятину возьмет – да и не тронет.

– Торк – как добрый князь. А греческий Бог – так хуже Перуна. Уж это точно.

– Еще неизвестно, какой Перун был бы, если бы его гвоздями прибили.

– Какими гвоздями?

– Али не знаешь? Гвоздями.

– Кого?

– Греческого Бога. Он сначала было умер даже, а потом вдруг не умер, а выходит к грекам и говорит – вот я вас!

– Что вы плетете! – раздался рядом голос.

Повернулись на голос и увидели Репко.

– Иисус сказал, что надо любить Бога всем сердцем, а ближнего – как себя.

– Ого, – сказали ему.

– Стало быть, у них все-таки есть второй бог, и зовут его – Ближний.

– Нет, ближний – это сосед.

– Чей сосед?

– Твой сосед.

– У меня сосед Коваль. Такая свинья неушибленная, что хоть плачь. Это он и есть – второй греческий Бог?

– Нет никакого греческого бога! – рассердился Репко. – Есть один Бог – для всех.

– Вона как! Все знает наш Репко.

– Да что вы его слушаете! Он же ковш. Все ковши знают все обо всем. Они же себя умнее всех считают.

– Я в Новгороде родился, – сказал Репко.

– А родители-то ковши.

– Выходит, Репко, что и ты ковш, как твои родители, как ни крути.

Ковш Репко махнул рукой и отошел в сторону.

– Ишь обидчивый какой, – сказала дородная жена ремесленника, водрузив пухлые ладони на жирные бока. – Все ковши грекам за греческие деньги продались. Что бы мне не сказали, а уж в этом не разубедишь. Это всем ясно.

– Вот бы нас кто купил, хоть бы и за греческие, хоть за печенежские, – сказал насмешливо плотник. – Но не хотят.

– Это потому, что знают, какой мы народ. Мы любим, чтобы нам самим по себе все время.

– Не всегда и не все, – подсказал ратник.

Все оглянулись на ратника и слегка смутились.

– Вон стоят, – сказал ратник. – Вон они. Сынки да дочки знати нашей. Ничем их не проймешь, ничего им не любо. Ни край родной, ни наследие отцов. Посмотрите – они и одеваются как ковши, и даже говорят как ковши. Послушаешь – не скоро разберешь, что они говорят.

Группа знатной молодежи действительно толклась не слишком близко и не слишком далеко от помоста, и одежды юношей и девушек в самом деле были киевского покроя – но с нарочито-утрированными деталями. У некоторых юношей сленгкаппы имели на спине разрез от самого верха к краю, что позволяло им вскидывать половинки вверх, как крылья, или наматывать одну из половинок на шею. Шапки выглядели декоративно, состояли из одних околышей, и околыши эти отличались несуразностью цветов – зеленые, фиолетовые, ярко-синие. Поневы некоторых девушек сделаны были из тонких кожаных плетенок и заканчивались чуть ниже колена, а константинопольские сандалии держались на кожаных тесемках, спиралью облегающих ноги до колена и, очевидно, выше. Головные уборы девушек напоминали нарочито грубо оторванные и дырявые куски невода. На лицах юношей и девушек играли циничные улыбки. Дети знати перекидывались саркастическими фразами.

– Значительно лучше стал Анатолий щелкать, – заметила одна из девушек томным голосом. – Скоро сам понимать начнет, что долдонит.

– Что-то у него с нижними зубами, – сказал стоящий рядом с нею юноша. – Не то в драке выбили, не то сгнили они, не то от рождения они у него кривые. Шепелявит и плюется.

– Да, отталкивающе звучит, – согласился другой юноша. – А на население-то посмотрите. С каждым словом визионы все тупее и тупее.

– Даже жалко Анатолия, – сказала томная девушка грудным меццо. – Надо бы ему отдаться. Пусть у него хоть какая-нибудь радость в витасе будет.

– Попробуй, – порекомендовала другая девушка. – Долго березить его не нужно, думаю, скоро засогласит. Хвихвитра у него, правда, очень свирепого вида.

– А мы ее пригласим поучаствовать.

– Да, как же, – сказал юноша. – Эти гречишные миссионеры – ханжи страшнейшие, у них даже дышать – грех.

– Это только у нас, – сказал другой юноша презрительно. – Ведь кто к нам из Консталя припархивает? Только те, которых в Констале никто не слушает даже за динь-звяк. Тамошние уверы так и распределяют – попробуют непротырного на всех должностях, в Ковшебургию на полгода запустят, нигде он