Читать книгу - "Средневековый детектив - Владимир Дмитриевич Романовский"

тонику, третью ступень, доминант, четвертую ступень в мажорном ключе – «у, у, у, у» и сказали «пшшшш», изображая таким образом ночную рощу. Гусляры спохватились и дали аккорд в неправильной тональности. Нужно было бы им теперь посидеть тихо, дождавшись, когда снова настанет момент дать аккорд, но профессиональная гордость взяла верх, и они снова дали аккорд – правильный, что и сбило с ритма скоморохов. Хозяин в пристройке несколько раз не очень сильно ударил лбом в стену. Скоморохи решили, что он так дирижирует, и более или менее стройно начали сначала – «у, у, у, у, пшшшш». Гусляры с достоинством ударили по струнам.

С гордо поднятой головой на помост вышла нарочито степенным шагом Ларисса, и вспомогательные закричали, «Ай, ай, злая волшебница Полесья!» и присели, обхватив руками и локтями головы и шеи.

Рубаха и свита Лариссы едва доставали ей до бедер, а порты затянуты были поверху широкой черной лентой, подчеркивая, а не скрывая, контур стройных крепких ног. Также лентой поверх гашника затянута была талия, и руки от предплечья до запястья. Аудитория притихла, мужчины смотрели во все глаза.

– Что, страааашно? – грудным меццо вопросила Ларисса, поглядев сперва на скоморохов, а затем на аудиторию. – Хо.

В аудитории робко засмеялись.

Две недели добивался хозяин правильного произношения этого «хо» после тщательно выверенной паузы. Ларисса выливала на него ушаты презрения, говорила, что это глупо и совершенно не смешно, лишнее, и никто не засмеется, и выглядит это все ужасно вместе с дурацкой башенкой, а канат нужно крепить под другим углом. Но вот – засмеялись. Кончено же, это получилось случайно, что засмеялись. А может и не случайно, поскольку Ларисса не редьку лопатила все эти годы, а училась искусству исполнения и умела своим талантом оправдать любые глупые недочеты хозяина и бестолковость остальной труппы.

Вертикально подняв левую руку, Ларисса взялась ею за свисающий канат. Скоморох запел —

А жила в лесу дремучем заколдованном

Нехорошая и злая волшебница…

Ларисса, держась за канат, учтиво сделала аудитории ручкой. В аудитории захихикали.

А жила она неполных двести сорок лет.

И боялись там ходить добры молодцы.

Ни купцы там не ходили, ни странники.

Потому, кто заходил туда, обратно он

Никогда потом в селеньях не показывался.

И жила себе волшебница по-птичьему…

Ларисса, напрягши незаметно левую руку, и почти незаметно присоединив к ней правую, сделала показавшееся публике легким движение – и зависла вертикально, вниз головой, над полом, выбросив стройные ноги вверх и ступнями стискивая канат для баланса. Перебирая руками, она поднялась, снова без видимых усилий, на четыре локтя вверх.

…И по-рыбьему жила, и по-звериному,

Позабыла, как людское племя выглядит,

И какими языками изъясняется.

В два приема – сперва вытянув ноги горизонтально, а затем плавно их опустив вниз, Ларисса поменяла положение на канате и, протянув канат между ступнями, позволила весу своего тела опереться на икры, незаметно давая таким образом отдохнуть рукам и плечам.

Скоморохи встали вокруг каната и подняли одновременно головы. Вися над ними, Ларисса улыбнулась лукаво, повела одной рукой и, резко нагнувшись к ним, крикнула, —

– Съем!

Скоморохи отпрыгнули в разные стороны.

Какая-то весьма привлекательная женщина томно попросила Жискара показать ей вид из окна второго уровня, но Жискар, не сводивший с Лариссы глаз, отмахнулся.

– Plus tard, – сказал он. – On verra ça après.

У женщины сделалось удрученное лицо.

Выход на помост Бревеля привлек внимание публики – теперь заулыбались восхищенно женщины. Высокий, стройный, в простых белых одеждах и белых сапожках, в бутафорском лавровом венке поверх почти альбиносовых волос, Бревель замер на краю помоста, совершенно спокойный, ноги вместе, руки в стороны, голова опущена.

– Где же она, моя прекрасная возлюбленная? – спросил он глуховатым голосом, красивый тембр которого заставил нескольких зрительниц замычать носом – «Мммм». – Где же?

Он опустил руки, поднял голову, и глядя перед собой, как очарованный, пошел вдоль той линии, где несколькими столетиями спустя расположились бы огни рампы. Когда он проходил мимо висящего вертикально каната, под Лариссой, плясунья вскрикнула умилительно-испуганно «Ай!» и мгновенно переместилась по канату на два локтя вверх, поджав ноги. Зрители засмеялись.

Бревель вернулся и повернулся лицом к публике, а спиной к канату. Ларисса сделала рукой жест, означающий – ну, все, выхода нет, нужно рисковать. Осторожно, чтобы не заметил Бревель, она съехала по канату вниз и преувеличенно-гротескно, на цыпочках, непрерывно оглядываясь на Бревеля, прошла влево от него, ступила на натянутый канат, и, сгибая нарочито неизящно ноги в коленях (от чего ее изящество стало совершенно неотразимым) пошла по канату вверх.

– Кто-то здесь есть. Кто? – спросил Бревель, не оборачиваясь.

Ларисса остановилась, показала ему язык, и продолжила восхождение.

Снова засмеялись.

– У, у, у, у, – спели шесть скоморохов, а седьмой затянул, —

На беду свою пришел ты, добрый молодец,

На погибель в лес дремучий заявился ты,

Нет тебе, добрый молодец, спасения,

Ни спасения нет, ни утешения.

Не ходи ты к башне этой заколдованной,

Не княжна в ней томится безутешная,

А волшебница живет не очень добрая.

Пока он пел глуповатые эти вирши, а гусляры аккомпанировали, шестеро вспомогательных исчезли в пристройке.

Бревель круто обернулся, а Ларисса, сидя на макушке башни и болтая театрально босыми ногами, помахала ему левой рукой, чувствуя себя в полной безопасности от посягательств пришельца.

– Кто ты, страшное чудище? – спросил оторопело Бревель. – Что ты смотришь с горы зачарованной на долину зачарованную?

Хозяин в пристройке хлопнул себя в отчаянии по бедрам. Учил ведь дурака не произносить «зачарованную» два раза в этом месте. Можно было сказать, «околдованной» или еще чего-нибудь. Может, права Ларисса – дурак он бездарный?

Зрители ничего не заметили.

Сюжет представления не превзошел ничьих ожиданий, оказавшись пошло-тривиальным. Вскоре на помосте снова появились вспомогательные – в черных до полу балахонах, волосы прихвачены черными лентами, изображая злые силы, и некоторые зрители немедленно решили, что это намек на греческую церковь и стали восхищенно переглядываться и хихикать. Злые силы атаковали Бревеля, то набегая на него, то откатываясь назад, полукругом, и временами то взвизгивая, то рыча.

Бревель же изображал плясом отчаянную борьбу против враждебных сил – в начале придавая движениям видимость неуверенности, приседая, двигаясь угловато, а затем все увереннее, всецело отдаваясь борьбе, эффектно прыгая через полпомоста, бесшумно, по-кошачьи, приземляясь, крутясь бешено на месте, красиво взмахивая руками. Теперь уже все без исключения женщины следили жадно