Читать книгу - "Моя история. Автобиография Альбано Карризи - Альбано Карризи"

тех пор, пока старшие сестры и брат Иоаланды не создадут семьи, о ее замужестве не шло и речи. Мама должна была ждать своей очереди, поэтому дед Альфонсо не одобрял ухаживаний молодого Карризи. Он следил за ними и находился настороже, однако недолго – в 1940 году отец ушел на войну. Его отправили в горы Албании.

4. Побег на велосипеде

На фронте мой отец был странным солдатом: он не хотел никого убивать. Папа рассказывал мне, что на передовой всегда стрелял в воздух, чтобы быть уверенным, что не попадет во врага, которого даже не считал врагом. «Они мне ничего не сделали», – размышлял он.

Однажды их позиции разбомбили, в результате чего погибли двое его товарищей. Еще пара сантиметров – и он бы сам разлетелся на куски. Став свидетелем этой сцены, папа понял, что не хочет умирать в Албании. «Хватит!» – с яростью произнес он сам себе. Ему нужно было вернуться домой, где его ждала девушка, с которой он хотел создать семью и продолжать работать на земле. Тогда он притворился больным, чтобы получить отпуск.

Отец изобрел способ плеваться кровью и делать вид, будто имеет проблемы с легкими. Не знаю, как ему это удалось: кусал ли он язык или делал порезы во рту, но в какой-то момент он начинал кашлять кровью и, корчась от боли и потея, сжимая руки на груди, кричать: «Мне плохо!»

Он даже научился нагревать градусник до высокой температуры, держа под мышкой горячий камень, обернутый шерстью. В конце концов он так хорошо сыграл свою роль, что его отправили в тыл.

Какое-то время отец оставался вдали от фронта. В рассказах о тех днях он признавал их непомерную тяжесть. Если бы не албанские крестьяне, папа бы умер от холода и голода. Возможно, эти люди говорили с ним на одном языке – тех, кто привязан к земле. Так или иначе, они давали ему немного кукурузы и позволяли спать в тепле.

Через некоторое время, учитывая (пусть и притворную) болезнь отца, его отправили на реабилитацию. Наконец он поднялся на корабль во Влере, направлявшийся в Бриндизи, откуда на телеге добрался до Челлино.

Иоаланда ждала его с трепетом. Карризи предложил ей безумную идею: бежать и тайно пожениться. После свершившегося факта никто бы не смог помешать их союзу.

Звучит романтично, и конечно, так оно и было, если не брать в расчет, что дело происходило на Юге Италии сороковых годов. Такое решение нельзя было принимать легкомысленно или на эмоциях, так как оно повлекло бы за собой серьезные проблемы. Их значительная часть выпала бы на долю Иоаланды – подобным поступком она бы страшно оскорбила свою семью, и потому девушка ответила Кармелло «нет».

Но вскоре произошло нечто, отражающее вспыльчивый характер матери – событие в лучших традициях развязки классической оперы Верди.

Альфонсо не доверял Кармелло. Он узнал о возвращении молодого человека в деревню и фактически запретил Иоаланде выходить из дома. Лучше бы он этого не делал! Этим решением он словно поджег бочку с порохом, так как моя будущая мать увидела в этом жесте чудовищную несправедливость. Как же так? Она вела себя столь почтительно, из любви и уважения к семье отказалась от побега, и в благодарность отец отправил ее в заточение? Иоаланда зарычала бы, будь она пантерой, но, собственно, и поступила ей под стать: сбежала из дома, чтобы выйти замуж за своего Кармелло.

Ночью она перелезла через стену сада, нашла юношу, ждущего ее на велосипеде, и уехала прочь! Они укрылись в Сан-Пьетро-Вернотико, деревне по соседству с Челлино, в доме родственницы, тети Козимины. Спустя шесть месяцев, 14 сентября 1941 года, во время очередной побывки отца, они поженились.

Говорить, что семья Оттино отвергла Иоаланду, было бы лишним. Мосты с семьей были сожжены, и Иоаланде пришлось жить с будущим свекром. Мой дед не разговаривал с дочерью долгое время.

Потом, в 1943 году, на свет появился я, но об этом вы уже знаете.

5. Первый рассвет

В моих воспоминаниях детство – отдельный мир. Время сгладило острые углы, превратив в сознании картину прошлого в подобие Эдема.

Но хотя мы жили в окружении нетронутой природы, жизнь была сурова и проходила в бесконечных трудах, жертвах, лишениях. И мечтах.

Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле в перерывах между работой ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

Мы жили в абсолютной нищете, и у нас дома даже не было холодильника. Спасались тем, что пропитание всегда можно было найти в полях. Природа – вот наш супермаркет. Мы собирали то фрукты, то дикий цикорий. В поле, в перерывах между работой, ели хлеб с оливковым маслом, помидорами и верхушками дикого цикория.

В то время Челлино-Сан-Марко представлял собой горстку белых домиков, плотным кольцом стоящих вокруг церкви. Дома, побеленные известью для защиты от летней жары, строились из пористого туфа, впитывавшего влагу.

В нашем доме было лишь две комнаты. В одной стояла кровать родителей – позже, когда мне было четыре года, на ней родился мой брат Франко. Родовые схватки матери так напугали меня, что я залез под кровать, но все равно увидел процесс своими глазами: жизнь круглые сутки проходила в прямом эфире.

В другой комнате был устроен камин. Хоть зимой он и работал на полную мощность, огня не хватало, чтобы победить влагу, просачивающуюся сквозь стены. Весной, когда из Африки приходил сирокко[7], стеклянная дверь покрывалась конденсатом. Помню, как рисовал на ней пальцем.

Вторая дверь вела в маленький дворик, где находились умывальник, колодец, стойло для мула и туалет. Была и терраса, позже – плоская крыша дома, где складывали вязанки хвороста из виноградной лозы, которые использовали для растопки.

В памяти всплывают лица бабушек и дедушек, которых я знал.

Дедушку Альфонсо я помню особенно хорошо. Он умер в 1966 году, в 82 года. Тогда я находился в Милане и не смог приехать на похороны, не имея денег на билет. Внешне дедушка напоминал короля Виктора Эммануила[8], словно сошедшего с картинок в учебниках. Молчаливый, трудолюбивый, всегда с тосканской сигарой во рту. Марио Сольдати[9] писал, что дым такой сигары – «пища для интеллекта». Так что мой дед был настоящим интеллектуалом, ведь он буквально купался в этом насыщенном аромате.

Я запомнил деда как очень доброго человека. Завидев меня, он тут же манил к себе. Я смотрел в его глубокие глаза и видел широкую улыбку под его усами. Засунув руку в карман,