Читать книгу - "Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская"

Моя же теория говорит, что необходимо вначале вывести тот уровень когнитома, который приведет тебя к наличию сознания. Декарт младенцем не обладал тем уровнем сознания, которое он позднее внес в эту свою рефлексию. Должно было пройти его становление. Если бы у него при этом не было взаимодействия с окружающим миром, предметным, конкретным…

Т.Ч.: Не только у Декарта.

К.А.: У любого. Но я сейчас это подчеркнул вот к чему. Отвечаю на твой вопрос – вероятно, да, когнитом может оторваться от внешнего мира, контактов с ним и начать существовать и действовать внутри себя, как происходит, например, в случае математических операций.

Т.Ч.: Но слово «оторваться» спасает, потому что значит – было от чего отрываться. Сначала пожил, а потом оторвался.

К.А.: Да, то есть сначала он таким стал. И очень важный момент, что он стал таким не только в своих соотношениях с внешним миром, но и с какого-то момента – в своих отношениях с внутренним миром, то есть сам с собой. Соотношениях, которые закреплялись в виде новых абстрактных когнитивных структур, являющихся ступенькой для возникновения еще более абстрактных структур, еще более оторванных от мира. И это представляет собой некое возведение абстракции, которое и приводит, я думаю, к уникальному человеческому когнитому и его способности к абстрактным понятиям – математике и так далее.

Т.Ч.: Возвращаемся к Хомскому. Основная глобальная позиция Хомского – почему меня все-таки Хомский не перестает удивлять – он не должен любить Дарвина ни по каким показателям, потому что основная идея Хомского заключается в следующем: он картезианец, никогда этого не скрывал, и то, что развивалось, – развивалось, а потом что-то случилось, скажем, макромутация, к вопросу о случайности. Он даже говорил такие слова.

К.А.: Да, отсюда же и Пинкер с его известным комментарием в Nature[46], что ген языка найден, когда обнаружили роль FOXP2.

Т.Ч.: Конечно. Но Пинкер ушел вбок, потому что Хомский говорил The Event – макрособытие, которое так шарахнуло, что в мозгу произошли события, при которых выделились структуры, которые занимаются только языком. Вот его идея, основная идея, что язык – это настолько серьезная вещь, конечно, это средство коммуникации, но, сколько хочешь, есть и других средств коммуникации. Главное не это, а главное – что это средство мышления и как бы для формирования мира. Вот это почему к когнитому-то идет. В этом дело. Язык формирует мир.

К.А.: Как я уже говорил, согласно моей теории, язык формирует когнитом. Язык не просто инструмент мышления, но в системе, обладающей памятью и оставляющей следы мышления, он формирует структуру когнитома.

Т.Ч.: Вот, как сказал бы сейчас айтишник, очень удобно было разделить функции: это настолько сложная вещь, язык так сложно устроен, что нужно, чтобы были механизмы, которые обслуживают только его. Здесь проходит граница между теми лингвистами, которые хомскианцы, которые структурно мыслят, и всеми другими лингвистами, а также всеми психологами. Потому что все остальные лингвисты или все остальные психологи говорят, что язык – очень хорошая вещь, одна из высших психических функций человека. Таких, как внимание, разные виды памяти, то-се, пятое-десятое – запятая, язык. То есть они стоят в одном ряду, ничего особенного.

Хомский же настаивает на том, что это отдельная вещь, что язык сам по себе. И дальше он начал искать универсалии. Базисные вещи. В генеративистов этих стали кидать камни все, кто мог. Камни были такие: «Вы работаете с одним языком – английским, не самым сложным, а выводы делаете, что это универсалии, которые годятся для Homo Loquens – для человека говорящего вообще, для любого. А у нас этих языков, как мы знаем, тысячи несметные».

Этот аргумент не годится давно. Хомский и люди, которые в этой парадигме работают, изучают как можно более разные языки, с разной структурой: те, у которых нет падежей; те, у которых 20 падежей; те, у которых глаголы только по правилам; и те, у которых глаголы, которые надо запомнить. Так вот, они смотрят на эти объекты, чтобы найти универсалии. О чем разговор? Вот вы мне даете это многообразие языков, а я смотрю и говорю: все равно остаются эти базовые вещи. Хомский утверждает, что это фундаментальное свойство человеческой природы.

Человек – это тот, помимо всего прочего, у которого есть такой инструмент. И этот инструмент дает ему бесконечность в использовании языка. Потому что ни один ребенок не рождается с наследованием языка своих предков. Этого нет, это биологически невозможно. Но каждый здоровый ребенок рождается с алгоритмами. И это такие алгоритмы, с такими базовыми правилами, которые позволяют ребенку овладеть любым языком Земли как родным. Для этого он должен сделать работу, точнее говоря, его мозг должен сделать работу, по сложности не сопоставимую вообще ни с чем. А именно – декодировать код, в который он попал. Он должен вывести правила. Мозг ребенка не может вывести эти правила, если у него нет специальных механизмов. И Хомский настаивает на том, что эти механизмы врожденные.

К.А.: Вот мы коснулись и вопроса «почему только мы?», который у нас еще не был поднят. Но нам надо заканчивать этот диалог. И заканчивать весь цикл.

Т.Ч.: Даже жалко.

К.А.: Жалко, да. Во-первых, жалко, потому что нам было интересно разговаривать друг с другом.

Т.Ч.: Мы бы не стали иначе.

К.А.: И, во-вторых, важно, мне кажется, что каждый из нас чувствует значимость состоявшегося разговора. Если бы я подводил итог собственного ощущения от всего разговора, то мы начали его с того, что у каждой эпохи – в цивилизации, в науке – есть некоторый стержень, «нерв» того, что она может сделать, что может состояться в этот период. И многие выдающиеся ученые умы думают сегодня – что-то стержневое, что может состояться в нашей эпохе, будет связано с познанием нашего собственного существования, нашего происхождения как мыслящих существ, вообще происхождении разума в животном мире и с расцветом на этой основе гуманитарных наук, которые получат новый импульс для своего развития через изучение мозга.

И для меня важным итогом наших разговоров было то, что они не поколебали мою надежду, что так оно и есть. Что у нас имеются основания и даже наметки на пробные шаги в этом направлении – уже сегодня, здесь и сейчас. То есть планка, на взятие которой мы решились, – она не безумна. Это не фальстарт, этим действительно надо заниматься. И чем больше будет реальных научных исследований и экспериментов, посвященных не просто отвлеченным собираниям бисера, а поиском ответов на ключевые вопросы, которые мы обсуждали, – тем лучше.

Т.Ч.: Если позволишь, я бы в завершение нашей беседы вспомнила еще одного нобелевского