Читать книгу - "Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская"

действительно увидело этот образ на темном экране монитора. «Имплантированными в мозг галлюцинациями» назвал этот феномен журнал Nature.

Эти факты настолько контринтуитивны, что Лейбниц в знаменитом мысленном аргументе с мельницей отрицал любую возможность подобного:

Если мы вообразим себе машину, устройство которой производит мысль, чувство и восприятия, то можно будет представить ее себе в увеличенном виде с сохранением тех же отношений, так что можно будет входить в нее, как в мельницу. Предположив это, мы при осмотре ее не найдем ничего внутри ее, кроме частей, толкающих одна другую, и никогда не найдем ничего такого, чем бы можно было объяснить восприятие.

Сегодня мы вошли. Проверили. И нашли. И ничто в классических концепциях физиологии не говорило, что мы должны были увидеть такие феномены. Даже сегодня их глубинное значение до конца не осмыслено. «Клетки?!» – слышу я восклицания – «Это уровень, до которого следует опуститься для понимания законов становления собственного “Я”?» Да, следует. «Значит, мое “Я”, мою личность можно свести, разложить до уровня отдельных нейронов?» Нет, не значит.

Наше «Я» действительно определяемо нашими когнитивно специализированными нейронами. Эти клетки собираются в группы, в нейронные облака, вбирают в себя образы, память, язык, культуру. Их взаимодействия способны порождать все новые и новые когнитивные группы – уже и в отсутствие контакта мозга с внешним миром. Но они сформированы нашим индивидуальным опытом, а он ведом совсем иными, не физиологическими законами причинности. И возникающие в его результате структуры образуют в мозге уже иной, надфизиологический уровень существования.

Именно в этот момент мир мозга становится сложнее мира физики. Мозг, как особая сущность, не сводим ни к физической, ни к химической, ни даже к физиологической реальности. Его истинное пространство, содержащее «Я», рождается из двух видов движения – горизонтального и вертикального. Вертикальное взращивается горизонтальным, горизонтальное питается вертикальным. Их отношения – основа для переходов вверх и вниз по лестницам замка нашего «Я».

Возможно, что-то подобное имел в виду Гёте, писавший в своих заметках об анализе и синтезе, что только они оба вместе, как выдыхание и вдыхание, составляют жизнь науки, и добавлял, что лишь тот, кто достаточно отчетливо ощущает в себе синтез, имеет право на анализ.

Движение на ощупь

Это было похоже на то, как если бы земля ушла из-под ног, и нигде не было видно прочного фундамента, на котором можно было бы строить.

А. Эйнштейн

Ничто не возведено на камне, все построено на песке. Но мы должны строить так, как если бы песок был камнем.

Х. Л. Борхес

«Мой метод заключается в том, что я пытаюсь высказать то, что я сам еще не до конца понимаю», – говорил Нильс Бор. «Он высказывает свое мнение, как тот, кто постоянно движется на ощупь, и никогда – как тот, кто обладает окончательной истиной», – описывал эту его особенность Альберт Эйнштейн.

Это движение на ощупь, искания и сомнения пронизывали и наши диалоги. Мы еще далеко не научились ориентироваться в том многомерном пространстве, которое приоткрывается нам в собственном мозге. Как конкретно устроены чертоги нашего «Я»? Где в нем обитает сознание? Оно – форма или процесс? Материально или идеально? Причинно или эпифеноменально? Тем, кто годами ищет ответы на эти вопросы, знакомо отчаяние Сьюзан Блэкмор в предисловии к ее объемной монографии о сознании: «У меня больше нет сил думать об этой бессмысленной проблеме!»

Как это напоминает признание одного из блестящих умов эпохи становления квантовой физики – Вольфганга Паули: «Физика слишком сложна для меня. Я жалею, что не заделался комиком в кино или кем-то в этом роде, лишь бы больше никогда и ничего не слышать о физике». Ричард Фейнман был на этот счет более лаконичен, но не менее честен: «Я думаю, что могу с уверенностью сказать – никто сегодня не понимает квантовую физику». А в нашей области неясность еще больше: мы пока боремся не с интерпретацией уже полученного ответа, а с формулировкой самого вопроса. «Если вы думаете, что у вас есть решение проблемы сознания, – вы не поняли саму проблему», – определяла это Блэкмор.

Источник такого рода сложностей понятен – он вплетен в саму природу поисков на границе с неизвестным. Эйнштейн писал: «Не следует стремиться к целям, которые легко достижимы. Необходимо развить в себе интуицию на то, чего едва-едва можно достичь лишь ценой предельных усилий». Чувства отчаяния, безнадежности – характерные спутники попыток нащупывания этого «едва-едва» – пробных заходов в ту часть тьмы, пролить свет на которую у ученого не хватает сил даже с помощью его высших усилий.

И тем не менее, несмотря на это ощущение неуверенности, неустойчивости почвы под ногами, сквозь наши диалоги проходило и другое чувство, также выраженное в словах Эйнштейна: «Без веры в то, что возможно охватить реальность нашими теоретическими построениями, – без веры во внутреннюю гармонию нашего мира – не могло бы быть никакой науки». Сложно перечислить все источники такой убежденности. Она берет свое начало со знаний университетских лет, затем десятилетий собственных исследований, сотен конференций, тысяч прочитанных статей и книг. Все это вместе создает трудно формализуемое, но устойчивое чувство: мир нашего «Я» представляет собой нечто единое, внутренне согласованное и упорядоченное. Слишком многое из известных науке фактов противоречило бы обратному.

Дороги в неизвестное

Лишь полнота рождает ясность, но истина обитает в бездне.

Ф. Шиллер, «Изречения Конфуция» (любимые строки Н. Бора)

Искусство способно напоминать нам о гармониях, лежащих за пределами систематического анализа.

Н. Бор

Одна из вещей, которая, безусловно, бросается в глаза в наших диалогах, – это насколько различаются наши подходы, стили, когнитивные стратегии. Татьяна Владимировна стремится охватить в первую очередь высшие этажи человеческой природы – язык, культуру, творчество, искусство; тогда как я сосредоточен на фундаментальных основах когнитивности – того, что присуще всем существам, к которым применимо местоимение «кто». Основной объект Татьяны Владимировны – человек и его отличительные черты; мой – весь мир животных и универсальные свойства когнитивности, пока еще не доступные для прямого исследования у человека. Стиль Татьяны Владимировны – образность, метафоры, стремление нащупать критические вопросы; мой – попытки проникнуть в механизмы и довести каждый из вопросов до максимально возможного ответа.

При всей этой очевидной разнице важнейшим становится то, что нас объединяет: мы единомышленники. Единомышленники, как известно, – это не те, кто думают одно и то же, а те, кто мыслят в одном направлении. То общее, что притягивает