Читать книгу - "Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен"

– до того как это станет известно политикам, прессе и общественности. Именно поэтому необходимо иметь высокопрофессиональную команду, свободную от политических влияний. Тем самым я не пытаюсь намекнуть, что в Новой Зеландии возможно политическое вмешательство. Я высоко ценю правительство и народ этой страны. Я всего лишь говорю о том, что порой происходит в мире. Просто поразительно, насколько часто родственники не получают правдивую информацию только потому, что не имеют возможности поговорить с людьми, участвующими в поисковых работах.

Примерно через два года после эвакуации тел людей, погибших в авиакатастрофе вместе с министром торговли Роном Брауном, мне позвонил главный судмедэксперт вооруженных сил (AFME). Я уже не находился в Форт-Ли и не командовал 54‑й ротой: меня перевели на новое место службы в Калифорнии. К главному армейскому судмедэксперту обратились родители молодой женщины, погибшей в той авиакатастрофе. Исходя из места обнаружения ее тела, они посчитали, что она выжила в аварии, поползла за помощью и умерла под кустом в нескольких сотнях ярдов от обломков самолета. Я мог понять их, ведь они не были на месте катастрофы. Они жили с этой болезненной мыслью больше двух лет. Один человек тогда действительно выжил, но вскоре скончался от полученных ранений в больнице. В подобных случаях я все равно считаю, что человек погиб в авиакатастрофе, просто не одновременно со всеми остальными. Травмы бывают несовместимыми с жизнью, а некоторые люди сопротивляются смерти дольше других.

В рамках эвакуационных работ мы составили карту местности с расстояниями, высотами и т. п. Плана рассадки в самолете у нас не было, но зато мы хорошо знали зону проведения поисковой операции. Как указывалось выше, самолет врезался в гору и развалился, усеяв обломками склон горы с небольшими впадинами и пригорками. Ударной силой кресла и тела разбросало вперед по отношению к точке удара самолета о гору, как мы и предвидели. Эту молодую женщину нашли там, куда ее бренные останки доставила гравитация. Я позвонил ее родителям и пошагово объяснил им ход поисковой операции на основании своих записей и отчета, предоставленного командованию вооруженных сил. Родители оказались прекрасными людьми. Подобно многим другим, они принимали активное участие в работе общественных объединений, выступавших как за совершенствование мер безопасности полетов, так и за распространение установленных законом мер помощи на семьи тех, кто погиб в катастрофах воздушных судов, находившихся в государственной собственности. И все же меня угнетала мысль о том, что я мог бы гораздо раньше ответить на их вопросы, тем самым немного облегчив их страдания.

Обрести пропавшее тело близкого человека – значит со всей определенностью ответить на один из важнейших жизненных вопросов: «Действительно ли любимый человек ушел навсегда?» Ответ может не нравиться, но, по крайней мере, он есть, а значит, можно начинать осмысливать его. В отсутствие же тела появляются слабые надежды и сомнения, которые могут быть мучительнее всего на свете.

Помимо случаев массовой гибели людей и отдельных пропавших без вести, есть еще погибшие в войнах и региональных конфликтах прошлого. Мы живем в эпоху прорывных изменений в технологиях, и идентификация по ДНК остается самой востребованной из них. Как мы убедились на примере Сидни Лесли Гордона, в наши дни криминалистика способна проникать в далекое прошлое с целью установления личностей погибших. Есть надежда, что в войнах больше не будет неизвестных солдат. Впрочем, оказывается, что некоторые неизвестные солдаты прошлого на самом деле уже обрели лицо и имя.

Примерно 7 700 американских солдат по‑прежнему числятся пропавшими без вести после корейской войны, которая началась в 1950‑м и закончилась тремя годами позже. Некоторых из них удалось вернуть на родину в результате непродолжительного потепления в отношениях между США и Северной Кореей. Это то, что на протяжении многих лет старалось осуществить командование сухопутных войск, возглавлявшее ту операцию. Единственным ограничивающим фактором является доступ к телам погибших. Лаборатория криминалистики Министерства обороны в Гонолулу, находящаяся в ведении Службы учета военнопленных и пропавших без вести, располагает образцами ДНК родственников 92 % погибших солдат. Корейская война происходила относительно недавно, что сделало возможным получение генетических материалов ближайших родственников (в основном детей). В противоположность этому в наличии есть только 4 % генетических материалов для работы по 72 000 военнослужащих, безвестно отсутствующих со времен Второй мировой войны.

После ее окончания военные потратили несколько лет на консолидацию временных кладбищ в более крупные и репатриацию идентифицированных останков по просьбам родственников. Сложнее было с теми, кого было невозможно идентифицировать, кто бесследно исчез в концентрационных лагерях или был казнен в плену.

Сегодня первым этапом возвращения тел погибших в конфликтах прошлого являются исследования, предшествующие любой плановой эвакуационной операции. Многие армии мира располагают обширными архивами дневников боевых действий, историй сражений и местонахождения потерь. Многие из этих материалов уже рассекречены, и, более того, получить к ним доступ не составляет труда. Государственные служащие, родственники и объединения ветеранов так и поступают. А потом возникают сложности.

В Соединенных Штатах вот уже много лет Минобороны – в лице своей лаборатории на Гавайях – обладает ничем не ограниченными полномочиями в решении вопросов об эвакуации останков погибших в конфликтах прошлого. Вне зависимости от данных исследований, представленных родственниками, военные в своей работе исходят из того, что эвакуация останков является их ответственностью. Думаю, что понимаю их в этом, и, более того, догадываюсь, какими мотивами они руководствуются. Для военных сама мысль о том, что можно не вернуть кого‑то домой, является кощунственной. Ответственность за своих людей вбита в голову каждого командира любого уровня. Когда я командовал ротой, в первую очередь я задавал вернувшимся с задания подчиненным вопрос о количестве личного состава в строю. Тот же вопрос я задаю моим сотрудникам и сейчас. Поэтому, когда родственникам приходится заниматься вопросом репатриации останков, кое‑кому в Минобороны это может казаться недоработкой. Впрочем, для других все дело – в бюрократии и необходимости блюсти интересы сложившейся системы. Кроме того, существуют опасения выявления ошибок в ходе дополнительных эвакуаций, и это, скорее всего, главный фактор, влияющий на принятие решений. При этом Министерство обороны упускает из виду то, что, по моему собственному опыту, подобные ошибки люди сочтут допустимыми и даже в какой‑то мере ожидаемыми. Если учитывать тогдашний уровень технологий, количество погибших, которые были эвакуированы и похоронены после окончания Второй мировой войны, не может не поражать воображение. Но без ошибок не обошлось. И это были не просто отдельно взятые случаи, потому что ошибочная идентификация с высокой долей вероятности порождала другую ошибочную идентификацию. С чем людям по‑настоящему трудно смириться, так это с мыслью о том, что