Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

вечерам у нее должна повышаться температура. Для болезни характерно, что сам больной может это не замечать. Подобные больные склонны приписывать температуру другим причинам или вообще не придают ей значения. Не обижайтесь, господин редактор, за мою откровенность и не сердитесь, что я до сих пор молчал. Это очень деликатный вопрос — вопрос о сохранении врачебной тайны, даже наиболее видные врачи…

Янош был поражен. Проводив врача, он не знал, как быть дальше с этим сообщением. Разве повернется язык сказать об этом такой цветущей, жизнерадостной женщине?

Лишь на следующий день у него мелькнула мысль, что человек, которому везде и всюду мерещится туберкулез, может ошибиться в оценке снимков: надо будет привезти их и показать будапештским профессорам. Он послал телеграмму в Сеплак и написал письмо Адели, в котором сообщал, что на этой неделе постарается приехать в Гаштайн. Адель ответила телеграммой: «Замечательно, Яношка, приезжайте».

Однако на следующий день пришла новая телеграмма: «Не приезжайте, завтра буду в Будапеште».

Адель пришла к Яношу после обеда. Она осторожно расцеловала его в щеки, и Янош подумал, что она приберегает радость, как ребенок сладкое. Выглядела она превосходно, нельзя было даже заподозрить, что ее снедает болезнь.

— Яношка, — сказала Адель, — я очень рада, что снова у вас. — И она ласкающим взглядом окинула стены, мебель, ковры. — Только нельзя сказать, чтобы я была очень-очень рада. Я сейчас что-то скажу, только не пугайтесь. Я в Будапеште только проездом, хотя мне так хочется остаться здесь. Так хочется!

— Куда вы едете, Адель?

— Я не хочу, но вынуждена. Меня посылают на Бриони.

Янош понял, что ему уже ничего не нужно говорить. И прикинувшись, будто ничего не знает, спросил:

— Почему?

— Потому, что я нездорова. Ну полно, я же предупреждала: не пугайтесь. Я еще не умерла, правда, но могу умереть.

— Не шутите, Адель.

— Мне не до шуток. Видите ли, Яношка, теперь понятна моя неуемная жизнерадостность, желание жить во что бы то ни стало и немедля, жить по-настоящему, после стольких лет рабской жизни. Вот и врачи тоже говорят, что одно связано с другим.

— С чем?

— С тем, что, может быть, я умру.

— Полно вам, Аделечка!

— Правда, мой маленький никто, мой единственный кто-то. Не зря я так часто повторяла вам, что мне хочется набрать полные легкие свежего воздуха. Так вот, у меня плохие легкие, Яношка.

— Кто вам сказал?

— Врачи.

— С чего они взяли? Как узнали?

— А так. Я уже начала учиться ездить на велосипеде и заранее радовалась, как будет замечательно, если за четверть часа докачу до вас по шоссе. Я уже хорошо научилась кататься, ей-богу, последние шесть дней ни разу не упала…

У Адели сияли глаза, она словно забыла, что теперь речь идет вовсе не о катанье на велосипеде.

— Но если… — проговорил Янош и запнулся, потом продолжал так, как будто успел уже высказать все свои мысли. — Но если… тогда вы поступали легкомысленно.

— Тогда я еще не знала. Замечала только, что по вечерам плохо себя чувствую. Думала, это от тоски, не терпелось увидеть вас…

— Вы кашляли?

— Нет. Это не модно. Кашляют только здоровые люди. Я вся горела, а утром просыпалась совсем разбитой. Граф посылал меня к врачу, а я про себя смеялась над ним: «Если доктор скажет, отчего я не сплю по ночам, — вот будет смешно!» Но доктор сказал совсем другое. Велел мне немедленно ехать на Бриони.

— Это наверняка поможет, Аделечка.

— Яношка, еще не известно, поможет ли. Но я все-таки поеду. Не хочу умирать. Что вы тут будете делать без меня?.. — Адель грустно и мило улыбнулась. — Слава богу, вы не умрете вслед за мной. Но все равно. Я не об этом хотела поговорить.

— О чем же? Разве сейчас можно говорить о чем-то еще, кроме как о вашем здоровье?

— Можно и даже нужно, Яношка. Если со мной все же что-то случится…

— И слушать не хочу!

— Хотите или не хотите, от этого ничего не изменится. Так вот: если со мной все же что-то случится, вы останетесь в том же положении, в каком находитесь сейчас, и легче мне не будет.

— Мое положение? Но теперь вам надо думать только о том…

— Не мешайте, Яношка. Мне теперь нельзя много говорить.

— Не говорите. Лучше поцелуйте меня.

— Теперь мне и целоваться нельзя. (Она снова нежно поцеловала Яноша в щеку, и он понял теперь, почему.)

— В губы! — попросил Янош не столько потому, что ему хотелось этого, сколько из приличия.

— Нельзя, Яношка. Это отменяется. Временно. Однако, если вы будете дурачиться, я не смогу сказать все, что хотела.

Янош угомонился. Адель продолжала:

— Я уже говорила с графом. Не морщитесь, Яношка. Граф очень высоко ценит вас. Вы вступите в либеральную партию.

— Я? Зачем? Я же не депутат!

— Для того и вступите, чтобы стать им. Нужно всего лишь заявление — в три строчки. Вступите сейчас же, чтобы потом без сучка и задоринки прошло выдвижение вашей кандидатуры.

— Но позвольте, Аделечка! Когда будут новые выборы? Через два года! До тех пор много воды утечет.

— Нет. Вас изберут досрочно, Никтошка! В сентябре освободится мандат в одном округе.

— И вы уже сейчас знаете об этом?

— Хорош политик. Как же этого не знать?! В сентябре правительство переводит в верхнюю палату нынешнего депутата от избирательного округа Тоофалу в комитате Шомодь. Освободившееся место будет вашим.

Янош хотел было возразить, но Адель оборвала его:

— Вы меня любите?

— Люблю.

— Тогда не утомляйте меня.

— Хорошо.

— Не разглагольствуйте. Я так хочу. Если вы станете возражать, я буду доказывать вам обратное, а это утомительно. Будьте ко мне снисходительны и позвольте немного поговорить о политике, прежде чем… Одним словом, мне это доставляет радость.

Янош молча согласился.

На следующий день Адель заявила, что не уедет на Бриони до тех пор, пока Янош не напишет заявление.

— Завтра напишу, — сказал Янош.

— Завтра я приду за ним, — сказала Адель.

В редакции «Независимости» собрался малый совет. Янош изложил обстоятельства дела.

— Мне предлагают депутатский мандат, если я вступлю в либеральную партию…

— Кто? Когда? За что? — любопытствовал Домахиди.

Прокеш, подметив изменения в образе жизни главного редактора, уж давно заподозрил, что во всем происходящем замешана женщина, и потому поспешил вмешаться:

— Будь любезен принять к сведению услышанное и не пытайся делать интервью на политическую тему, здесь тебе не кулуары парламента и не информационное бюро. Господин главный редактор просит у нас совета.

— Могу ли я принять мандат? — продолжал Янош.

Чтобы не выслушивать всякие глупости, Прокеш тотчас же взял слово: