Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

власти, предвидя неизбежность третьей мировой войны… Успокоение – напрасное. Ибо, по мере развития военных успехов России, закамуфлированная временно коммунистическая пропаганда – за ее пределами – в странах союзных и оккупированных начинает подымать голову и мутить народы. Пропаганда, ведомая непосредственно советской властью или ею поддерживаемая. Все яснее и яснее становится стремление ее, пользуясь мировым хаосом, на развалинах пан-германизма создать почву, благоприятную для пан-коммунизма…

Об этом – речь впереди. Возвращаясь к внутрироссийской действительности, напомню эпизод, имевший место в 1920 году, во время неудачной войны с Польшей, когда по предложению Троцкого, разошедшегося в этом вопросе с партией, раздался призыв ген. Брусилова к патриотическому чувству русского офицерства. Но лишь только опасность миновала, над этим чувством поиздевались. «Сменовеховский российский момент, – говорил об этом эпизоде на партийной конференции идеолог коммунизма Бухарин, – в свое время служил мостиком для «примирения» с советской властью части саботировавшей ее буржуазной интеллигенции. Сменовеховцы считали положительным фактором, – смеялся Бухарин, – то, что большевики «собирали Россию» на манер Ивана Калиты. Теперь эта стадия миновала и с «национализмом» надо покончить».

Так же ли будет теперь? Вряд ли. Тогда – это был лишь эпизод – кратковременный и охватывающий только один класс, обреченный на истребление. Теперь размах национального «допинга» несравненно глубже и шире; проникновение его длительное и всенародное. И с результатами его придется весьма и весьма считаться советской власти… когда наступят сроки.

Но, независимо от побуждений, которыми руководствовалась эта власть, вынужденные ее уступки народу сами по себе объективно имеют положительную ценность. В самом деле, что лучше: внушать красноармейцу словами воинского устава, что «Красная армия есть армия мирового пролетариата» и что цель ее – «борьба за мировую революцию» или заставлять его видеть свой долг в защите родины? Что лучше: ордена Ленина, Красного Знамени и проч. и клички из телеграфного кода для командного состава, сводящие родословную армии к роковому «октябрю», или нормальные чины и отличия и ордена Суворова, Кутузова, устанавливающие преемственность с русской историей и со старой армией? Что лучше: когда закрывают церкви и заточают епископат, или когда восстанавливают патриаршество? Что лучше: чтобы по волнам эфира разносился ежечасно, как было раньше, угрожающий и опошленный призыв «пролетарии всех стран соединяйтесь», или слышать нынешний неизменный рефрен всех победных реляций: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей родины».

Советская власть посеяла семена для своих потребностей. А кто будет собирать урожай – далеко еще не ясно.

* * *

Но, помимо советских «декретов», много, много других явлений принесла нам суровая русская действительность, заставляющих двоиться чувство и сжиматься сердце…

Поражение принесло неисчислимые бедствия русскому народу. Пришла победа. Немецкая волна хлынула обратно. Начались суровые расправы гестапо в оставляемых населенных пунктах со всеми заподозренными в нерасположении к немецкой власти.

Бесконечно рос синодик безвинно убиенных.

Вместе с исходом немцев потекла волна русского населения с востока на запад, гонимая, с одной стороны, страхом перед большевистской расправой, с другой – приказами немецкого начальства. Из этой людской массы судьба тысяч людей, как я уже отмечал, лежит на совести русской прессы, печатавшей фамилии и высказывания людей, недовольных советским режимом, и фотографировавшей «умилительные» сценки, нередко случайные и трюкованные, братания с немцами… А сколько было среди «названных» – ни в чем не повинных! И куда их гнали немцы – разорённых, нищих, бросивших свой скарб? На голод, на каторжный труд, в концентрационные лагеря, в братские могилы!..

Немецкая пресса злорадствовала. В газете «Паризер Цайтунг» можно было прочесть такие строки: «То, что большевики по немецкому плану должны выиграть, является пустыней. Кровавого цвета догорающие факелы многочисленных пожаров в темноте ночи служат живыми свидетелями этого среди умирающей земли. Врагу – пустыня!»

Этого ни забыть, ни простить нельзя.

Только там, где под ударами Красной армии немецкое отступление было особенно стремительным, могли уцелеть русские города и сёла.

Но вот пришла Красная армия. А вслед за армией шли отряды «энкаведистов»… Начинались кровавые расправы со всеми, уличенными в сотрудничестве или заподозренными в расположении к немцам. По оговору соседей, по газетной заметке, без суда и разбирательства бытовых отношений, вынуждавших то или иное соприкосновение с немцами, не раз, вероятно, без всякой вины, людей убивали, увозили на тяжелые работы или зачисляли в штрафные батальоны – части полуобреченные.

Бесконечно рос синодик безвинно замученных.

* * *

Под впечатлением этой новой Голгофы русского народа, в очередном послании Добровольцам я писал:

Вздыблена, взвихрена наша бедная Россия. Рушатся каторжным трудом воздвигнутые заводы-гиганты. Горят полымем наши города и сёла. Гибнет русское добро от чужой и своей руки. И на бездушном снимке чужеземного журнала можно увидеть бесконечное поле, усеянное сплошь горящими скирдами хлеба – прообраз великого российского погрома и небывалого еще разорения…

Гибнут без конца и русские люди. Гибнут в кровавых боях, в братоубийственных стычках и в темных застенках. Гибнут от холода, голода и труда непосильного, мрут без ухода от ран и болезней в своих и чужих лагерях. Гибнут тысячами и тысячами в дьявольском переплете меняющихся режимов – в переходящих из рук в руки городах, на запруженных мятущимся, обезумевшим людом путях великого исхода…

Нет конца русским страданиям, нет меры русской скорби!

И при таких невероятных условиях народ русский находит силы – жить, работать и.… побеждать.

Ибо дух народный жив! Его не угасить никому и ничем!

Часть шестая

19

Формирование немцами частей из российских военнопленных. «Русское Освободительное Движение» и «Русская Освободительная армия».

В течение войны на Востоке наблюдалось явление, до сих пор в истории международных войн небывалое[301]. Германское командование для пополнения своих рядов обратилось к формированию частей из захваченных пленных, а также из населения оккупированных областей России. Возможность столь рискованного опыта явилась, конечно, результатом отрыва народа от власти, извратившего у многих самые ясные основы национального самосознания.

Сведения о первых формированиях этого рода встречались в печати редко. Известно, что первые отряды таких «добровольцев» появились на петроградском фронте, другие дрались против партизан в Белоруссии, на Украине, в Крыму, а батальон, составленный из «туркестанцев» (?), разделил участь 6‐й герм. армии в Царицыне.

Верные своей политике расчленения во всех решительно областях управления и командования, немцы создавали части, совершенно обособленные, вне всякой организационной связи, из русских племён и российских народностей: русские, белорусы, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы, казаки (!!), туркестанцы (?), татары, «бессарабцы». Замечательно, что так именно в перечне «народностей» классифицировала казаков парижская рептилия: «Мы – русские националисты, – писал лейтер Жеребков, – приветствуем националистов Азербайджана, Грузии… татар, казаков, украинцев и т. д.». Увы! Все эти украинские, белорусские, кавказские и проч. Leitstelle[302] отказались пожать протянутую им Жеребковым руку. Даже Казаxenleitstelle ответила недвусмысленно:

– Дружба вместе, а табачок врозь!

…Подобно тому, как впоследствии остался без отклика и призыв ген. Власова к единению и всемилостивейше дарованное им российским народам «самоопределение, вплоть до отделения» … после свержения большевизма.

«Добровольцы» одеты были в немецкую форму, с нарукавными