Читать книгу - "Мировая война: Россия и Зарубежье - Антон Иванович Деникин"

немецкой службе, к партизанам было весьма своеобразным. Не раз в промежутках между боями, когда они добросовестно уничтожали друг друга, в деревнях «нейтральной зоны» происходили мирные встречи. За ведром самогону, под сильным «градусом» противники обменивались «информацией», производили товарообмен немецкого табака на русский самогон и спорили до хрипоты на тему – какая сторона – предатели и какая – герои?

Результатом этих дискуссий были переходы из одного лагеря в другой; реже – партизан и довольно часто – их противников… Бывало, переходили к партизанам по несколько десятков человек; в одном случае, мне известном, подготовлялся переход целого батальона… Но один из «добровольцев» выдал, и дело сорвалось. Между прочим, я видел впоследствии выдавшего, которого немецкое начальство изъяло из роты и прикомандировало к штабу… Вид у него был подавленный… Около ста человек успело все-таки тогда перебежать, вместе с главарем, до прихода немецких частей. Немцы казнили двух-трех зачинщиков и, очевидно, во избежание скандала, не слишком углубляли расследование в отношении соумышленников…

Эти именно обстоятельства заставили немецкое командование перебросить почти все российские формирования с Восточного фронта на другие. Батальоны были приданы немецким дивизиям Западного и Итальянского фронтов, часть направлена в Грецию, а казачья дивизия переброшена в Югославию. На новых местах им предстояли как военные действия против англо-американцев, так и подавление национальных восстаний в оккупированных немцами странах.

Этот отрыв от родной почвы, затемнявший еще более основную цель – освобождение родины от большевиков, чужая и чуждая среда, в которую попали русские люди, произвели на них тягостное впечатление. Чтобы рассеять его, и ген. Власов, и ген. Краснов сочли необходимым обратиться к российским частям с воззваниями весьма трафаретного характера. Ген. Власов предостерегал, что «англичане постараются теперь соблазнить нас разными посулами и продать советам», и что на чужой территории «мы должны сохранить свои идеалы и честь». Ген. Краснов говорил: «Нам знать не дано, где будет окончательная победа Германии над коммунизмом: на берегах Атлантического океана, на Апеннинских горах, на Балканах, на далеком севере или в родных степях Придонья… Но где бы то ни было, мы, казаки, должны везде, где нам укажут, не щадя жизни своей, споспешествовать этой победе».

Немецкое командование зорко следило за настроением российских отрядов, обрамляя их своими войсками, усиливая прослойку немецких кадров, а в то же время приказная литература и общая печать превозносили «веру и верность» российских соратников, а начальство осчастливило их правом награждения немецкими орденами, вместо прежних побрякушек, установленных для «восточных отрядов»…

Невольно приходят на память цитированные мною раньше слова первоучителя немцев, Троцкого:

– Многие этого не понимают – какая мягкая соломка для готовых упасть – доверие!

Весной и летом 1944 года немецкое командование предприняло ряд новых широких формирований. Так, был объявлен призыв в Белоруссии всех мужчин рождения 1908–1917 и 1921–1924 годов «для создания народной самообороны»; в Прибалтике началась «добровольная» запись русской молодежи во вспомогательные немецкие части. Вряд ли немцы придавали этим формированиям серьезное военное значение, а не преследовали лишь цели учета и организованного увода всех способных носить оружие. Ибо волна Красной армии все надвигалась и надвигалась.

* * *

Что же представляли из себя «бойцы» так называемого «Русского Освободительного Движения»?

В тот французский городок, где я жил, осенью 1943 года поставлен был немцами русский батальон. В течение нескольких месяцев каждый день навещали меня соотечественники; иногда по 20–30 человек толпились у крыльца, вызывая подозрительное внимание у немецких офицеров, живших в соседнем доме и наблюдавших это паломничество. Говорили обо всем: о советском житье, о красноармейских порядках, о войне, об укладе жизни в чужих странах и, прежде всего, о судьбе самих посетителей. Была в ней одна общая черта, взращенная советской жизнью условиями плена – камуфляж. Еще перед сдачей все коммунисты и комсомольцы зарывали в окопе свои партийные и комсомольские билеты и регистрировались в качестве «беспартийных». Многие офицеры, боясь особых репрессий, срывали с себя знаки офицерского достоинства и отличия и заявляли себя «бойцами». Стало известным, что семьи «без вести пропавших» продолжают получать паек, а семьи пленных преследуются, и многие, попав в плен, зарегистрировались под чужой фамилией и вымышленным местом жительства. Когда вызывали «добровольцев»-казаков, записывались «казаками» и ставропольцы, и нижегородцы, и плохо говорившие по-русски чуваши…

В толпе всегда мог оказаться доносчик, и потому вопросы, которые мне задавали, хотя и были часто весьма «деликатными», облекались в самые безобидные формы. В этом искусстве подсоветские люди весьма преуспели… Между нами происходили разговоры, вроде следующего:

– А далеко ли отсюда до испанской границы?

– Сто километров.

– И все лесом?

– Последняя треть пути безлесная.

– На границе французы?

– Нет, границу охраняют, и весьма бдительно, немцы.

Один только раз кто-то, не то по простоте, не то по умыслу, нарушил нейтральный тон наших бесед, задав мне вопрос:

– Скажите, господин генерал, почему вы не идете на службу к немцам? Ведь вот, ген. Краснов…

– Извольте, я вам отвечу: генерал Деникин служил и служит только России. Иностранному государству не служил и служить не будет.

Я видел, как одернули спрашивавшего. Кто-то пробасил – «Ясно!». И никаких разъяснений не потребовалось.

Не было ни одной группы посетителей, не проходило ни одного дня, чтобы мне не задавали с нескрываемой скорбью сакраментальный вопрос:

– Как вы думаете, вернемся мы когда-нибудь в Россию?

Раз кто-то весело перебил:

– Вернемся! И вас, господин генерал, повезем с собою!

– Ну нет, этому не бывать. Вот я, быть может, повезу вас с собою, это более вероятно…

Кто-то крикнул: «Правильно!». И опять разъяснений не потребовалось.

Видно было, что никто уже не верит в победу немцев. И у меня перед большой картой, на которой линия фронта неизменно и быстро продвигалась на запад, толпились люди, испытывавшие, видимо, двойное чувство: подсознательной гордости своей родиной и своей армией и… страха за свою судьбу.

Приходили ко мне и малыми группами сжившихся между собой друзей, и тогда разговор терял свой условный характер и становился совершенно откровенным и доверительным. Приходили старики – участники Белого движения, которые ни в чем не изменились за 25 лет большевистского режима… Приходило много молодежи – мало по-настоящему образованной, с превратными понятиями, но развитой больше, чем было в наше время, любознательной и ищущей. Они не скрывали от меня, что состояли в комсомоле; но, видимо, при столкновении с внешним миром глаза их открылись, и коммунистическая труха легко спадала с них. Большинство уверяло, что поступили в комсомол только потому, что иначе «не было никакого хода в жизни».

Приходили разновременно и два коммуниста. Один – офицер – пытался даже доказывать коммунистические «истины», явно зазубренные из краткого конспекта истории партии, и похвалялся советской «счастливой жизнью». И, уличенный в неправде, соглашался, что «пока ее нет, но будет»… Другой коммунист, более скромный, нерешительно оправдывался в своей принадлежности к партии.

Я спросил:

– Скажите, чем объяснить такое обстоятельство: вам известно, что если бы немцы узнали, что