Читать книгу - "Тайны национальной политики ЦК РКП.Стенографический отчет секретного совещания ЦК РКП, 1923 г. - Булат Файзрахманович Султанбеков"

среде. Это и есть основная задача совещания: помочь преодолеть специфически-национальную «левизну»; поставить твердый столб, пользуясь делом Султан-Галиева, в смысле предостережения против опасности специфически-национальной правизны, и помочь тому основному течению, которое явно крепнет и которое правильно выражает нашу линию, помочь ему самому, при поддержке всей партии, проводить сознательно необходимые маневры без срывов в ту или иную сторону.

Настоящее совещание показывает, насколько своевременно был поставлен на XII съезде нацвопрос. Надеюсь, что теперь не сомневаются в этом и те, которые раньше сомневались. Нужно только, чтобы эти решения проводились. Между тем, товарищи националы, с которыми мне приходилось сталкиваться по самым различным делам, как члену Политбюро, и по военной линии, нередко заявляют: «Вы смотрите, многие ответственные работники из центра говорят, что решения XII съезда — это, дескать, только для внешней политики». Кто это вам сказал? — спрашиваю. Почему вы не заявляете об этом официально, почему вы в ЦК партии не сообщаете, что такой-то член партии тогда-то и там-то сказал, что резолюция XII съезда по национальному вопросу не имеет практического значения, я принята только для внешней политики, и т. д. Кто это, где и когда сказал? Я недавно говорил об этом с товарищами-башкирами: не сомневаюсь, говорил я им, если бы какой-либо ответственный работник повел такую линию, изображая важнейшее принципиальное решение, как уловку, ЦК предложил бы его исключить из партии, а ЦКК вероятно поддержала бы это предложение. Важнейший вывод, который мы будем развивать дальше, при обсуждении второго пункта порядка дня, это — воспитание коммунистов на местах. В прекрасной речи, которую произнес тов. Икрамов, он правильно выдвинул этот момент, как основной. На это дело уделить гораздо больше сил, чем мы до настоящего времени уделяли, нам, несомненно, придется. Но я не буду, однако, предвосхищать вопроса, которым мы займемся подробнее при обсуждении соответственных пунктов выдвинутого Политбюро предложения.

Скажу только в заключение, что каждый раз, когда я говорил с некоторыми из товарищей-националов, которые считают себя обиженными, меня поражала одна сторона: чрезвычайная чуткость к обиде, невниманию, высокомерию. Сегодня, например, тов. Орджоникидзе рассказывал пример, как узбеков не пускают на ташкентский вокзал, потому что-де сарт — «чесоточный». Представьте себе, с каким негодованием узбеки должны к этому относиться. Один башкирский коммунист рассказывал мне: «Коммунисты центра говорят: мы лучше знаем, как проводить политику, а когда иной из них в башкирскую кибитку войдет, то он нос зажимает, воздух тяжелый, говорит, и уходит». Или вот тов. Петров — мариец, который здесь выступал, пишет в одном письме о том же... Не помню, как называют марийскую избу, но в нее — пишет Петров — не может войти русский коммунист, потому что дух тяжелый. Верно ли это? Конечно, это могло быть, и вероятно было. Это могло бы, конечно, и с марийцем случиться. Но там не было бы национальной обиды... Эти примеры показывают нам величайшую чувствительность и чуткость в этом отношении, свидетельствуют, как наболело все это чрезвычайно. Если войдет башкир или мариец, который прошел школу городской культуры, который отвык от воздуха кибитки — к нему будет совсем другое отношение. И ему не понравится, и он скажет — «дух тяжелый». Но это будет свой. Другое дело, если войдет великоросс-центровик, не знающий ни нравов, ни языка, и ему не понравится воздух башкирской кибитки, и он обнаружит это. Это уж является актом национального высокомерия и, следовательно, фактом сокрушения советского союза. Вот почему для нас сейчас вопрос о воспитании кадров из молодежи национальных республик является одной из центральных задач нашей партии.

Сталин. Я взял слово, чтобы сделать несколько замечаний к речам товарищей, которые здесь выступали. Что касается принципиальной стороны вопроса, затронутого в связи с делом Султан-Галиева, я постараюсь осветить его в своем докладе по второму пункту.

Прежде всего по вопросу о самом совещании. Здесь кем-то было сказано (я забыл, кем именно), что настоящее совещание представляет необычайное явление. Это неверно. Такие совещания не представляют чего-либо нового для нашей партии. Настоящее совещание по числу четвертое за время существования Советской власти. До начала 1919 г. было 3 совещания. Тогда обстановка позволяла нам собирать такие совещания. В дальнейшем после 1919 года, в 1920-21 году, когда мы ушли с головой в гражданскую войну, у нас не было времени для такого рода совещаний. И только теперь, после того, как мы с гражданской войной покончили, когда наша работа пошла вглубь по линии хозяйственного строительства, после того, как и сама партийная работа стала более конкретна, особенно в национальных областях и республиках, — мы вновь получили возможность созвать такого рода совещание. Я думаю, что ЦК не раз будет прибегать к этому средству, чтобы создать полное взаимопонимание между теми, кто проводит политику на местах, и теми, кто ее вырабатывает. Я думаю, что следует созывать такие совещания не только ото всех республик и областей, совещания в известной степени огульные, ибо на них можно решать лишь вопросы, имеющие более или менее общий характер, но и совещания по отдельным областям и республикам для выработки более конкретных решений. Только такая постановка вопроса может удовлетворить и ЦК, и работников на местах. Я слушал некоторых товарищей, говорящих о том, как я Султан-Галиева предупреждал, как я получил возможность познакомиться сего первым конспиративным письмом на имя, кажется, Адигамова, который почему-то молчит и не выступает, хотя раньше всех и больше всех должен был бы высказаться именно он. Я получил упрек со стороны этих товарищей, что я чрезмерно защищаю Султан-Галиева. Да, я действительно защищал его до последней возможности, и я считал это и продолжаю считать своею обязанностью. Но я защищал его до известной грани. И когда эта грань была перейдена Султан-Галиевым, я отвернулся от него. Его первое конспиративное письмо говорит о том, что он, Султан-Галиев, уже порывает с партией, ибо тон его письма почти белогвардейский, ибо он пишет о членах ЦК так, как могут писать только о врагах. Я с ним встретился случайно в Политбюро, где он защищал требования Татреспублики по линии Наркомзема. Я его тогда же предупредил, передав ему записку, где называл его конспиративное письмо антипартийным, где обвинял его в устройстве организации Валидовского типа, и сказав ему, что если он не прекратит нелегальную антипартийную работу, кончит плохо и всякая поддержка с моей стороны будет исключена. Он с большим смущением ответил мне, что я введен в заблуждение, что действительно писал Адигамову, но писал не то, а что-то другое, что он как был, так и