Читать книгу - "Чёрный кабинет: Записки тайного цензора МГБ - Леопольд Авзегер"

составления на него "меморандума" мы, вместе с начальником отделения Новицким, принимали по нему решение. Прежде всего нам следовало решить, какой ход дать этому "документу". В данном вопросе существовало два закодированных варианта. Вариант "А": письмо возвращалось на почтамт для отправки его по адресу. И вариант "К": письмо конфисковывалось. Относительно задержанного письма, в зависимости от его содержания, следовало принять уже более конкретное решение. Например: завести на отправителя "наблюдательное дело", сообщить о нем в пятый или во второй отдел управления МГБ. Объясняю: пятый отдел считался внутренним, а второй — международным. С некоторых писем нам рекомендовалось снимать фотокопии. Наконец, в особо важных случаях о выловленных высказываниях полагалось информировать само управление МГБ, с каковой целью туда направлялось так называемое спецсообщение. Принятое по каждому в отдельности "документу" решение начальника отделения не считалось еще окончательным. Необходима была также подпись начальника отдела, с нею спецсообщение принимало уже окончательный вид, и принятое решение вступал о в силу.

Если на человека зародилось "наблюдательное дело", то все его письма, а также следующие в его адрес тщательно проверялись. По сути дела, судьба этого индивидуума была уже предрешена. Основания для обвинения и осуждения такого человека у органов всегда находились, что же касается "самого справедливого в мире советского народного суда", то можно было не сомневаться, что он, как попугай, лишь прочитает заранее вынесенный в МГБ приговор.

Выше я упоминал о кодированных названиях "А" (отправить по адресу) и "К" (конфисковать). Хочу добавить к сказанному, что в органах вообще обожают кодированные названия. Например, военная цензура — это в/ц, отделение тайной цензуры — "ПК", наблюдательные дела — н.д., международное отделение письменной проверки — м/ж, меморандум — м/м, совершенно секретно — с/с и т. д.

Повторяю, у меня хранились все "наблюдательные дела" на спецпереселенцев, а также списки их фамилий. Когда по истечении определенного времени накапливалось достаточное количество "меморандумов", эти дела передавались в оперативные отделы МГБ для дальнейшей "оперативной разработки". Я заметил закономерность: вскоре после такой передачи — письма от лиц, фигурировавших в "меморандумах", переставали к нам поступать. О чем говорит такой факт, догадаться совсем не трудно.

Спецпереселенцы, как правило, писали по многим адресам и от своих корреспондентов получали ответы. Через мои руки прошли десятки тысяч всевозможных, разнообразнейших посланий, и сегодня мне нелегко восстановить в памяти их содержание. Однако в потоке корреспонденции попадались такие письма, которые почему-то навсегда запоминались. Может быть, потому, что именно по ним удавалось проследить судьбы их авторов. Поверьте, нелегко это было в том водовороте, в котором я находился. К тому же надо учесть, что в те годы я даже не подозревал, что когда-либо буду писать вот эти мемуары, поэтому вовсе не старался что-либо запоминать. О том, чтобы что-то записывать, и речи быть не могло, — как вы помните, любые записи категорически запрещались инструкцией. И все-таки, все-таки!

Запали в сердце почему-то письма выселенного в Читинскую область бывшего жителя Копычинецкого района Тернопольской области Дмитро Черного. Может, потому, что его судьба уже с первого письма была предрешена.

Работал Дмитро на шахте "Кадала", трудился очень тяжело, по его собственному признанию, он к таким "зарядкам" не привык. Судя по его письмам, был он человек грамотный и довольно развитый. Живо интересовался международным положением, особенно внимательно следил за ходом войны в Корее, связывал с ней кое-какие личные расчеты. Он полагал, что именно с той войны начнется третья мировая, которой и суждено принести свободу украинскому народу. В своих письмах Дмитро совершенно открыто высказывал о советской власти все, что он о ней думает. Слова ненависти к ней и к коммунизму занимали чуть ли не половину каждого его письма. Иногда он пытался зашифровать свои мысли, однако делал это столь неумело, что не стоило труда разгадать его хитрости. Некоторые фразы память мне услужливо подсказывает даже сегодня: "В скором времени у нас ожидается большая свадьба, и сейчас идет подготовка к ней. Мы с нетерпением ждем приезда на свадьбу нашего дорогого дяди. Он живет далеко от нас, но мы все надеемся, что он приедет на наше торжество, и возлагаем на этот приезд большие надежды. Тогда мы зарежем красного бугая и будем все вместе гулять!.."

Ну как, читатель, ты уже разгадал эту наивную "тайнопись"?

Хорошо помню: после первого же его письма был составлен "меморандум", сам он, бедняга Дмитро Черный, попал под особое наблюдение. По следующим его письмам также выписывались "меморандумы", затем из отделения "ПК" было отправлено спецсообщение в МГБ, после чего последовал обычный в таких случаях финал: письма от Дмитро перестали к нам поступать. Так и закончилось мое заочное знакомство с ним, знакомство, о котором он никогда понятия не имел.

А вот трагическая судьба другого переселенца из Западной Украины — некоего Михаила Флиса. Он был женат. Во время войны был угнан нацистами в Германию, а после разгрома гитлеровской Германии вместе с сотнями тысяч других "неблагонадежных", оказавшихся — добровольно ли или же по принуждению — во вражеской стране, был сослан в Читинскую область. Ничего не зная о судьбе мужа, полагая, что его давно нет в живых, его супруга, подобно многим другим, после окончания войны уехала в Польшу. И вот родственники Флиса, проживавшие в Станиславской области (ныне Ивано-Франковская), сообщили ей, что муж жив и здоров и находится в Забайкалье. Она, разумеется, тотчас же ему написала слезное письмо с заверениями в своей любви и верности, с уверениями, что и она, и дети, с нетерпением ждут его возвращения домой. Разумеется, Михаил Флис тут же откликнулся. Однако, согласно действовавшей тогда инструкции, все письма спецпереселенцев, а также репрессированных, которые направлялись за пределы Советского Союза, подвергались конфискации. По этой причине письма Флиса, несмотря на их совершенно невинный с политической точки зрения характер, подлежали немедленному изъятию. Так возникла односторонняя связь — муж от жены письма получал, жена от мужа никаких вестей не имела. Понятно, Флис не знал, что его письма конфискуются. Читая все новые и новые весточки от своей супруги, в которых содержались, среди прочего, и упреки за упорное молчание, он приходил в отчаяние и, проклиная почтовых работников, все писал и писал… В конце концов, заподозрив неладное, он решил пересылать письма жене через своих родственников, проживавших в Станиславской области, ведь их письма она получала! что же? Первое же такое письмо беспрепятственно дошло до адресата. Вот вам наглядный пример, как можно было обмануть, обойти международное отделение читинской цензуры. На этом и кончился его "успех". Очень быстро цензором международного отделения было