Лента-«воля» — на девичнике кульминационным моментом являлся ритуал потери красоты («воли»). Исполняя протяжную песню, подруги снимали с невесты платок, надетый во время сговора, и расплетали девичью косу, вынимая из нее «волю» — ленту, которая символизировала девичью красоту и свободу. Как правило, «воля» передавалась младшей сестре невесты, а если ее не было, то незамужней подружке. После этого ритуала невеста в окружении подруг шла в истопленную баню.[2] ЯСЫНЬКА то же, что ясочка(от яска «звезда»): ласковое обращение к девочке, девушке и женщине.[3] НИКОЛИЖЕ нареч. Разг. устар. То же, что никогда.[4] Повивание — особый обряд в день свадьбы, когда невесту причесывали и меняли ей головной убор на новый — замужний. Сваха прикрывала ее от сглаза фатой, заплетала две косы «на бабий манер» и укладывала их пучком или «рожками». А поверх прически надевали головной убор, обозначающий новый социальный статус. Это был чепец или почапушник, сорока или кукошник — в зависимости от региона.[5] Укладывание молодых — Вечером (или ночью) осуществлялось «укладывание молодых». Пир в это время часто продолжался. Первым в брачную комнату входил дружка и ударял кнутом по постели, отгоняя нечистую силу. Иногда на кровать ложилась крёстная и требовала выкуп за постель. Затем молодых оставляли одних, поставив у дверей охранника клетника , чтобы отгонял загулявших гостей или нечистую силу. Наедине новобрачные обязаны были исполнить ряд обрядовых действий, по поверью, обеспечивавших счастливую семейную жизнь, достаток и рождение здоровых детей: съесть кашу одной ложкой, разорвать вместе отварную курицу, разломать пополам и отведать хлеб. Затем молодая спрашивала у мужа разрешения лечь с ним в постель, а он не давал ответа сразу, заставляя просить два-три раза. На Русском Севере сохранялся древний обычай разувания : молодая снимала правый сапог мужа, а он ударял её плёткой, которую вынимал из левого сапога. В брачную ночь к дверям несколько раз подходил дружка с вопросом «Свершилось ли?». На следующее утро (иногда — спустя лишь несколько часов) дружка, сваха или свекровь «будили» молодых стуком в дверь или по тазу, криками, битьём посуды, игрой на балалайке или гармони. Часто после «бужения» гостям демонстрировали признаки «чести» ( девственности ) невесты — рубашку или простыню. В других местах о девственности невесты свидетельствовал жених, отъедая с середины или с краю яичницу , блин или пирог , или отвечая на ритуальные вопросы вроде «Лёд ломал или грязь топтал?». Обычай проверять невинность невесты (иногда и жениха) известен в основном в южнорусских сёлах и на Урале. В северорусских деревнях интимная жизнь людей считалась делом семейным, не подлежащим разглашению, хотя целомудренная девушка также ценилась выше. Обычай проверки честности объясняется представлениями о ведении половой жизни для рождения детей, а не получения плотских удовольствий. Если невеста оказывалась «нечестной», её родителей и сваху могли подвергнуть осмеянию, повесить на шею хомут , подать пиво отцу в дырявом стакане. После брачной ночи молодых отправляли в натопленную баню. Проводы молодых в баню с брачной постели сопровождались родственниками, песнями эротического содержания. В южнорусских сёлах молодые умывались колодезной, речной или озёрной водой.[6] Подклет — устар . Одно из значений: первая брачная ночь.[7] Первая брачная ночь в хлеву. В старину на Руси лучшим местом для проведения брачной ночи являлись vip-места в хлеву, на сеновале, в бане, чулане и т.д. А все потому, что нужно было обмануть злых духов, норовящих разрушить семейный союз подлыми кознями. В некоторых селах ложе новобрачных предварительно избивали кнутом, чтобы изгнать нечистую силу. Как известно, в приданое невесты обязательно входили спальные принадлежности. Этим бельем и застилалось брачное ложе, которое сооружалось на высоком деревянном настиле. На доски укладывались снопы сена, мешки с мукой, матрасы, перины, подушки. Все это красиво застилалось приданым невесты, а под брачное ложе укладывалось несколько поленьев и кочерга. Все это служило обязательным ритуалом, необходимым для благополучия и плодовитости семьи. Молодоженов провожали на брачное ложе в сопровождении шумной толпы, с фривольными шутками, прибаутками и песнями. А у входа в опочивальню ставили «стража», охраняющего молодых от злых духов, а еще более, от гостей, продолжавших веселье. Оставшись наедине, молодожены приступали к выполнению ритуалов, служившими залогом будущей счастливой семейной жизни, обеспеченности и здорового потомства. Перед сном полагалось съесть хлеб и курицу, символизирующие семейное благополучие и плодовитость. В понимании наших предков, залогом счастливой и согласной супружеской жизни служила кротость и покорность жены мужу. Свое смирение новобрачная доказывала, снимая сапоги с ног мужа и, спрашивая позволения разделить с ним постель. Спокойно забыться сном после дневных волнений новоявленным супругам не позволялось. Первая брачная ночь традиции которой заключались в обязательном совершении супружеского долга, периодически контролировалась посещением дружки, интересовавшегося, свершилось ли соитие новобрачных. В случае благоприятного исхода событий, вопрос тут же становился достоянием всеобщей гласности, что дружно отмечалось обильными возлияниями пировавших гостей. Радостная весть сопровождалась откровенными частушками и песнями, повествующими о произошедшем между молодоженами событии.[8] Клетник — устар. Охранник во время подклета (первой брачной ночи).
Глава 16 Худая весть
Глава 16 Худая весть
Из одной бани, да не одни вести.
Пословица
Утром Лагода проснулась под звуки потешных балалаек, бой глиняной посуды и фривольные шутки приближающегося люда, что всю ночь напролёт на славу веселился.
Гордей среди ночи не стал смущать Лагоду, и как только невеста невольно стала от усталости и хмеля клонить голову на бок, уступил ей одной ложе, сам оправился спать на соседний сенник просторного хлева. Он и сам хлебнул медовухи ладно. Уж больно велик соблазн…
Свадебный кутёж Гордеюшка услышал первым и вовремя метнулся к своей просыпающейся невесте.
— Снимай сарафан! Быстрее! Коль не готова к пересудам!
И сам продемонстрировал сноровку в сём деле, до сорочки вмиг разделся, прыгнул под тонкое одеяльце, потянув Лагоду за собой, еле окончившую копошиться со своим нарядом.
Одной рукой он разворошил косу перепуганной не на шутку невесты, придвинул ближе к себе её стан, в ночной рубахе тонущий, обнял и скомандовал:
— Спим! Держись, Лагода! Отыграюсь я на свадьбе Белояра! Ох, как отыграюсь, дружок!
А за открывающейся дверью уж кричали затейники новобрачному:
— Лёд ломал аль грязь топтал? — гаркнул дружка Белояр, первым просунув голову в дверь. За его плечом толпились любопытные рожи — кто с лукавой усмешкой, кто с притворным смущением, а кто и с открытым ожиданием потехи.
Гордей, на мгновение задержав дыхание, театрально приподнял бровь и, не выпуская Лагоду из объятий, с ленцой в голосе ответил:
— А ты, Белояр, погляди на простыню — сам
