Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

десяти шагах, задом. Выскочил. Расчёт уже откатил пушку от горящего ЗИСа. Сидоренко с ними. Втроём, вчетвером, они подняли станины, бегом поднесли к крюку Захара, накинули.

— Есть!

Колька прыгнул в кабину. Кравчук уже сидел справа, бледный, с вытаращенными глазами.

— Батя, — сказал он. — Батя, у тебя ж пулемёт. А кто стрелять?

— Никто, — сказал Колька. — Держись.

Он тронул. Заранее, без рывка, на первой. Пушка дёрнула сзади, Захар присел. Колька перегазовал. С паузой. Как Захар любит. Захар пошёл.

Сзади ЗИС Сидоренко взорвался. Бак. Колька видел в зеркале, как его подняло и бросило на бок. Сидоренко сидел в кузове Бородина, на ящиках, без пилотки, и смотрел назад. Лицо у него было ободрано с одной стороны, а теперь закопчено с другой.

Они шли на восток по чёрному.

Пал прошёл здесь первым, ещё у гребня, и за ним осталась голая земля, гладкая, тёплая, с белой золой. Пыли не было. Совсем. Земля была чёрная, и машины на ней были чёрные от копоти, и ничего не поднималось за колёсами. Только дым позади, на западе, стена до неба.

Пять машин. Три пушки, четвёртая за Захаром. Полуторка Зубова с ящиками и ранеными. Мотоциклы.

Колька смотрел в зеркало. Дым стоял. Танков не было. Из дыма не выходил никто.

А потом он увидел огонь впереди.

Справа. Вёрстах в двух. В стороне от их пути, на востоке, там, где пала не было и не могло быть. Там, где трава стояла нетронутая.

Там горело.

Колька понял не сразу. Потом понял. Ветер. Ветер нёс с пала головешки, клочья горящей травы, перекати-поле, горящие, как факелы. Нёс назад. Против себя. Вихрями. Колька видел такой вихрь утром, пыльный, столбом, и сейчас такой же, только огненный, крутился над палом и выбрасывал искры назад, на восток.

Одна долетела.

Огонь справа был маленький. Пока. Но ветер дул от него на запад, на них. Он шёл к ним. Он шёл к ним по ветру, по живой траве, и это был уже не их огонь, а чужой.

— Правее не бери! — заорал Колька в окно, назад, не зная, слышат ли. — Левее! По чёрному!

Он повёл Захара левее, по чёрному. За ним Бородин. За ним третий ЗИС. За ним полуторка Зубова.

Полуторка встала.

Это было видно в зеркале. Встала посреди степи, на краю чёрного, правыми колёсами в живой траве. Из-под капота пар. Закипела. Зубов вылез, открыл капот. Стоял над ним.

Огонь шёл к ней. Справа. По живой траве. Низкой оранжевой каймой.

Колька остановил Захара. Бородин встал за ним.

— Зубов! — заорал Колька. — Бросай! Бросай её!

Зубов стоял у полуторки. Потом полез в кабину. Колька видел, как он жмёт стартёр. Как полуторка чихает и не заводится. Горячая. Захлебнулась.

Кайма подошла.

Раненых из кузова полуторки уже стаскивали. Равиль подлетел на мотоцикле. Расчёт Гуляева. Лукич бежал от Захара, с вещмешком, загребая правой. Раненых тащили на чёрное. Зубов выскочил из кабины в последний момент, когда огонь уже лизал правое колесо.

Полуторка горела недолго. Огонь прошёл под ней, взял колёса, брезент, кабину. Ящиков в кузове не было, их успели сбросить. Бензин в баке вспыхнул столбом. Потом огонь ушёл дальше, на запад, к палу, и они встретились, и сошлись, и вместе ушли под дым.

Полуторка стояла на чёрном. Чёрная. Без шин. Без брезента. Как скелет.

Зубов сидел рядом на земле. Смотрел на неё.

Лукич снял пилотку.

К вечеру они стояли в балке у Дона.

Балка была глубокая, с меловыми боками, с ручьём на дне, с вербами. Сюда пал не дошёл. Здесь было зелено. Колька спустился к ручью, сел, сунул руки в воду. Вода была холодная. Руки были чёрные. От копоти. От пороха. От земли. Он мыл их долго, и вода текла от них серая.

Наверху, над балкой, на западе, всё ещё стоял дым. Солнце садилось в него, и он был красный.

Пушки стояли у вербы. Четыре. Гуляев ходил вокруг них и трогал руками стволы. Как Лукич трогал машины. Наводчик с усами сидел на станине и курил. Расчёты спали прямо на земле, вповалку.

Пехоту увели раньше. На переправу. Капитан с перебинтованной рукой подошёл к Кольке перед этим. Брови у него были опалены. Ресниц не было.

— Это ты поджёг? — спросил капитан.

— Я.

Капитан смотрел на него. Долго.

— У меня там один остался, — сказал он. — Новенький. Даже фамилию не запомнил.

Колька молчал.

— А без тебя бы все остались, — сказал капитан. — Весь батальон. Это я тоже знаю.

Он повернулся и пошёл к своим. Обернулся.

— Кузин с ожогами, — сказал он. — Но живой. Велел передать. Пулемёт жалко, говорит. Бросил.

И ушёл.

Бельский сидел на подножке Захара. Колька поднялся к нему от ручья. Сел рядом.

— Бирюков, — сказал Бельский.

— Да.

— Запомните. Приказ поджечь отдал я.

Колька посмотрел на него.

— Поджигал я.

— Поджигали вы. Приказал я. — Бельский смотрел на дым. — Если спросят, так и будет. Если не спросят, тоже так и будет. Это понятно?

— Семён Аркадьевич…

— Это мой человек, — сказал Бельский. — Тот, третий. Не ваш. Мой. Я считал. — Он помолчал. — Я на мосту у Бережного вам говорил. Людей нельзя считать, а оказывается, можно. Я опять посчитал. Батальон против одного. Вышло правильно. — Он потёр бровь. — Вышло правильно, Бирюков. И от этого не легче.

Колька не знал, что сказать. Он сидел и смотрел, как дым на западе становится из красного лиловым.

Он думал про того, третьего. Как он стоял перед огнём. Секунду. Две. Как повернулся. Колька кричал: через. Он не услышал. Или услышал, но не смог. Есть люди, которые не могут через огонь. Даже когда знают, что за ним чёрное.

Новенький. Позавчера пришёл.

Сидоренко сидел у костра, и рота над ним смеялась.

— Второй раз, — говорил Васька. Васька пригнал к балке Фрица с переправы, привёз хлеб и новости и сразу всё узнал. — Второй, понимаешь, раз. Фриц пятый сгорел, он выскочил. ЗИС сгорел, он опять выскочил. Ты, Сидоренко, кто? Ты несгораемый, что ли?

— Шкаф, — сказал Лукич. — Шкаф несгораемый. В конторе у нас такой был. В нём печать хранили.

— Шкаф, — повторил Васька и загоготал.

Сидоренко трогал закопчённую половину лица.

— Мне б только машину, — сказал он. —