Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Колька сел рядом.

— Ну? — сказал Колька.

— Ну, — сказал Васька. — Бабка.

— Бабка.

Васька помолчал. Мазал плечо.

— Коль, — сказал он. — А Любаша на Шурку похожа?

Колька посмотрел на него.

— Нет.

— Вот и я думаю, нет, — сказал Васька. — Совсем не похожа. Шурка светлая. А эта чёрная. — Он подумал. — Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Ну, так, — сказал Васька. — Хорошо, и всё.

Колька не стал спрашивать дальше.

Он понял ещё в Пустошке, когда Васька полез разнимать. Васька влюблялся легко, в каждую. В Клаву под Можайском, в санитарку в Лисках, в Любашу. Влюблялся и тут же разлюблял, весело, на один вечер. Потому что та, одна, с мельничного конца, вышила рубаху не ему.

И пишет не ему.

Треугольник у Кольки в кармане лежал тяжело. Тяжелее сухаря.

— Вась, — сказал Колька. — Хочешь, я тебе письмо отдам? Шуркино.

Васька посмотрел на него. Испуганно.

— Ты что. Тебе писала.

— Я не читал.

— Всё равно тебе. — Васька отвернулся. — Не надо. Не моё.

Он закрыл банку с солидолом. Посидел.

— Она, Коль, когда за тобой бегала, — сказал Васька, — я думал: ну и пусть. Ты ж Колька. Ты ж свой. А ты теперь… — Он замялся. — Ты теперь другой. Мамка говорит. И я вижу. И она вот пишет. Не тому пишет.

— Не тому, — сказал Колька.

— Вот, — сказал Васька. — И я говорю.

Он встал, кряхтя, держась за плечо.

— Спать пойду, — сказал он. — Бабка, зараза. Как коромыслом-то. Как по барабану.

С двадцатого числа на западе загремело.

Сначала далеко, глухо. Потом ближе. По ночам горизонт на западе мигал, как в июне на Осколе. Немцы вышли к Чиру. Армия в зелёных гимнастёрках встала у них на пути.

Рота возила. Днём и ночью. Снаряды туда, раненых обратно. Колька ездил к Чиру по три раза за сутки. Дорогу он знал уже наизусть. Каждую балку. Каждый поворот. Каждую воронку.

Раненых было много. Колька возил их от Чира к Дону, к переправам, к санбатам. Молодые, в зелёных гимнастёрках. Только гимнастёрки уже были не зелёные. Выгорели за неделю. Белые на плечах. Серые от пыли.

На третий день боёв Колька увидел Мишку. Часового, который кричал «хенде хох». Мишка лежал в кузове Захара, на соломе, с перевязанной головой, и не узнал его.

Потом узнал. Уже у переправы, когда Колька его выгружал.

— Немецкий Захар, — сказал Мишка. Слабо. — Это ты.

— Я.

— А сержант наш убит, — сказал Мишка. — Который говорил, пропускай.

Колька кивнул.

— Мы стоим, — сказал Мишка. — Мы, Захар, стоим. Не думай.

— Я не думаю.

— Стоим, — сказал Мишка и закрыл глаза.

Санитары понесли его на паром.

Приказ читали в последний день июля.

Роту построили в саду, под яблонями. Всех: шофёров, мотоциклистов, повара, Бельского с Лукичом на правом фланге. Пришёл политрук из батальона, худой, с красными от бессонницы глазами, с пыльной папкой. Встал перед строем. Открыл папку.

Было жарко. Яблоки над головой висели зелёные, тяжёлые. В саду пахло полынью, бензином и нагретой землёй. Где-то на хуторе кричал петух.

Политрук читал.

Читал он плохо. Голос был сорванный, сиплый, и он то и дело останавливался, чтобы откашляться. Слова были тяжёлые. Колька слушал. Рота слушала. Никто не шевелился.

Про то, что отступать дальше — значит загубить себя и Родину. Про то, что каждый новый клочок оставленной земли будет усиливать врага. Про паникёров и трусов. Про то, что пора кончить отступление.

Ни шагу назад.

Колька эти слова знал. Он их слышал в той жизни. Из кино, из книжек, со стенда в каком-то музее, мимо которого прошёл не останавливаясь. Слова как слова. Из учебника.

Здесь они были не из учебника.

Здесь их читал сиплый политрук под зелёными яблоками, и за спиной у роты, под обрывом, тёк Дон. А за Доном, вёрст через семьдесят, — Колька это знал, не по карте, а так, как знают про брод, когда дорога пахнет водой, — Волга.

Дальше Волги ничего не было. Колька не знал этого. Колька это знал.

Политрук дочитал. Закрыл папку. Постоял. Посмотрел на роту красными глазами. Он хотел что-то добавить, своё, не из папки. Колька видел, как он собирается. Но не добавил. Махнул рукой, повернулся и ушёл к своей полуторке, сгорбившись, как Бельский после моста у Бережного.

— Разойдись, — сказал Бельский.

Рота разошлась не сразу. Стояли. Потом пошли к машинам. Молча.

Васька догнал Кольку у Захара.

— Коль, — сказал он вполголоса. — Это что ж теперь? Назад нельзя?

Колька не успел ответить. Сзади подошёл Лукич. Он шёл, загребая правой, как всегда, и надевал пилотку.

— Да мы и так, — сказал Лукич. — Только ехать некуда было.

Васька посмотрел на него.

— Как это?

— А так, — сказал Лукич. — Мы, Вася, назад не бегали. Нас назад возили. Приказом. Мы куда скажут, туда и ехали. А где стоять, нам не говорили. Степь ровная. В ровной степи где встанешь? — Он поправил пилотку. — Теперь сказали. Ну и хорошо. Теперь понятно.

Он пошёл к кухне. Обернулся.

— И бочку не трогать, — сказал он. — Бочка по-людски куплена.

Колька стоял у Захара.

Он посмотрел на дверцу. «ЗАХА». Пыль садилась на буквы, и «А» на конце уже еле было видно. Скоро будет «ЗАХ». Потом «ЗА». Потом ничего.

Сорок вёрст до Калача. Вниз по Дону.

Потом, подумал Колька. Потом поеду.

На западе, за степью, за Чиром, гремело. Ровно, тяжело, без пауз. Как будто там работала огромная машина и никак не могла заглохнуть.

Дон под обрывом тёк медленно и ничего про это не знал.

Глава 8

Ветер дул с востока третьи сутки.

Сухой, горячий, ровный. Без порывов. Он шёл над степью, как вода в широкой реке, и всё, что было в степи лёгкого, несло на запад. Пыль. Полынный пух. Перекати-поле, круглые, серые, с голову, которые катились по жнивью прыжками, как живые, и пропадали за горизонтом.

— Из Азии дует, — сказал Лукич, щурясь. — Казах дует. Мне дед Кондрат говорил. Суховей. Если три дня дует, хлеб горит на корню.

— Хлеба нет, — сказал Колька.

— Хлеба нет, а трава есть,