Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Ланге. Точно, Ланге.

— Номер свой скажи, — велел он.

— Восемьдесят шесть, — сказал я.

Голос вышел чужим. Сиплым, низким, будто им два года драли глотку в песчаную бурю.

Ланге записал.

Вот и всё возвращение. Ни оркестра, ни объятий. Был приютский номер восемьдесят шесть — стал вводный номер восемьдесят шесть, только в другой графе. Я даже усмехнулся: мир хотя бы последователен.

— Пить, — попросил я.

Он оглянулся, снял с тележки жестяную кружку и поднёс мне к губам, придерживая затылок ладонью. Вода была тёплая, отдавала железом и хлором.

Я выпил всё.

Два года за такую кружку я бы дрался. Резал бы за неё, врал, полз. Я знал точную цену каждого глотка в этой кружке — не в кронах, а в чужой крови и своей шкуре. А тут её просто налили и поднесли, потому что так положено по уставу.

— Ещё.

— После обхода, — сказал Ланге, и его голос дал слабину. Он смотрел не в журнал. Он смотрел на мою руку.

Я опустил взгляд.

Рука была моя и не моя разом. Короче, чем я помнил. Тоньше в кисти, с мальчишеским запястьем, на которое смешно было бы надевать ремённую петлю. Двенадцатилетняя рука. Только вся в белых старых рубцах: поперёк ладони — от битого стекла, вдоль предплечья — рваная борозда от когтя, и на тыле кисти, у большого пальца, кривая отметина первой крови у порога дома-храма.

Шрамы, которых у этого тела не было три ночи назад.

Я поднял вторую руку, оттянул ворот и посмотрел на бок. Под ключицей белел рубец от шеста. Ниже, там, где меня достали клешнёй, кожа стянулась узлом. Ноги я чувствовал плохо, но правое колено ныло знакомо и подло, как на каждом привале от самой гряды.

Из сна ты выносишь себя. Всего, каким стал. Со всем, что на тебе успели написать когтями, камнем и людьми.

— Повязку не трогай, — сухо сказал Ланге, увидев, что я щупаю бок. — Тебя лекарская смотрела. Она… — Он запнулся. — Она такого не видела.

— Я тоже.

* * *

Крик пришёл из третьего ряда.

Не плач, не вой — крик, от которого у меня всё внутри стало на место, как перед боем. Я вывернул шею.

Мальчишка лет двенадцати сидел на койке и бил кулаками воздух перед собой. Грудной ремень висел на нём двумя обрывками: кожа лопнула по заклёпкам. Глаза у него были открыты и пустые. Он никого не видел. Он кричал одно и то же слово, и слово было не наше: короткое, шипящее, с щёлкающим концом. Я слышал такие звуки на изнанке — от того, что ходит в песке и носит чужие голоса.

Смотрители навалились втроём. Один зажал ему рот полотенцем.

— Проснулся не тем! — крикнул кто-то у стены. — Носилки, живо!

Его унесли мимо моего ряда — быстро, деловито, без спешки в лицах. Ноги в казённых чулках дёргались. Уже в дверях он захрипел, вывернулся и укусил санитара за руку.

В зале сделалось очень тихо. Даже те, кто плакал, замолчали.

Я лежал под ремнём и думал, что этому пацану, кем бы он ни был, я обязан хотя бы не отворачиваться. Кто-то из моего сна пришёл сюда вместе с ним. Пришёл и не влез в двенадцатилетнюю голову.

* * *

Слева от меня заскрипели ремни. Я повернул голову.

На соседней койке сидел Пит.

Он уже стащил с себя ремённые петли и теперь сидел, свесив ноги и обхватив себя за плечи. Тощий двенадцатилетний пацан с лоденской мельницы, у которого перед вводом были кусок сала и ни одной лишней мысли в голове. Тот Пит, которого я оставил на изнанке, зарос клочковатой бородой, отъелся на зерне из домов мёртвых и таскал окованный шест за Эриком Нордом. У этого щёки были круглые, детские, и его крупно трясло.

Он поднял лицо. Мы посмотрели друг на друга через узкий проход.

Между нами лежало два года, которых в этом зале не видел никто.

— Марк, — выговорил он и облизнул губы. — Ты, это. Живой.

— Живой.

— Я тебе там… — Он замолчал, сглотнул. Правое плечо у него дёрнулось само собой — так, будто в руках всё ещё был шест и он заносил его над моей головой в каменном мешке. — Я ж не хотел, Марк. Мне велели.

— Знаю.

Врать перед вводом — плохая примета. После ввода, выходит, тоже.

— Тогда у меня было чем делиться, — сказал он непонятно к чему, отвернулся и уставился в пол.

* * *

Обход дошёл до конца зала, и у дальней стены стали читать списки.

Голоса были ровные, скучные, счётные. Я вслушивался так, как два года вслушивался в шорох за камнем.

— По лоденской партии, — говорил кто-то, — вводных восемьдесят шесть. Пробуждено шестьдесят один. Не пробуждено двадцать пять, из них три ещё под наблюдением до полудня.

Восемьдесят шесть. Шестьдесят один.

Я закрыл глаза и посчитал, потому что не считать не мог.

Двадцать пять. Двадцать пять лёгких гробов повезут по округам, и двадцать пять коек к вечеру перестелят свежим бельём. Четверых из этих двадцати пяти я знал поимённо. Трое висели у меня на шее на кожаном шнурке и глухо звякали жестью каждый раз, когда я поворачивал голову.

Сорок первый. Двадцать девятый. Сто двенадцатая. И шестьдесят восьмой, которого я отдал учётчику и о котором не помню больше ничего, кроме числа.

Живая арифметика: в казённой книге у них пустая графа, а у меня — имя, номер и место, где он лёг. Только вот спросить меня никто не собирался.

— Приютских лоденских — шесть, — читал голос у стены. — Из девяти.

Шесть.

Я повернул голову к дверям.

Створки высоких кованых ворот держали открытыми, и в проёме, за спинами двух караульных, стоял Брам. Старый, тяжёлый, в своём вечном заношенном пальто с обвисшими карманами. Он не лез вперёд, не кричал, не совал бумаги. Он просто стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел в зал.

Считал.

Я знал этот его взгляд наизусть: так он пересчитывал нас на перроне, на кухне, в бараке после драки. Девятерых привёз — девятерых заберу. Этим он и держался на ногах все эти годы.

Он нашёл меня глазами. Долго смотрел. Потом коротко, тяжело кивнул — как кивают взрослому, а не пацану.

И ничего не сказал. Ему было нечего мне сказать при караульных, а мне нечего было ответить.

Троих он не заберёт. Никогда.

* * *

— Сандра, — позвал я в потолок.

Справа, через проход и одну койку, кто-то шевельнулся.