Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Я снова сгрёб воду в ладонь, приподнял голову Арианы и прижал мокрые, грязные пальцы к её синим губам.

Смочил. Влил каплю. Ещё одну.

Она не шевелилась. Жар от её щеки обжигал мне кожу даже сквозь холодную воду. Из-под грязной повязки на боку всё так же несло гнилой, тошнотворной сладостью. Ей нужен был настоящий лекарь, с инструментами и чистыми бинтами, а не мои кривые руки и глоток воды.

— Давай, — выдохнул я над её ухом. — Ну давай же, пей. Не смей дохнуть сейчас.

Она слабо вздрогнула. Поперхнулась. Закашлялась — сухо, надрывно. И вдруг со слабым свистом втянула в себя воздух. Живой воздух. Пахнущий дождём и травой.

Я держал её худую шею на сгибе локтя и смотрел, как жизнь неохотно, мелкими шажками царапается обратно в её тело. Щёки всё ещё оставались серыми, как зола. Раны гнили, жар не спал, свет внутри неё надломился. Но она дышала. И это было куда больше, чем я смел надеяться час назад там, на стекле, глядя, как из неё уходит последнее тепло.

Мы вырвали её у смерти на самом краю. Выцарапали изгрызенными ногтями. Втроём. Из последних сил. Она ещё повоюет. Она из дома Сольвей. Эти, как она сама хвасталась, умеют ждать красиво.

Она дышала. Она была жива.

Мы дошли. Все трое. Столб света стоял прямо перед нами, огромный и тёплый, а за ним лежал выход. Пробуждение. Реальность с лекарями, кроватями и, может быть, даже с надеждой.

Сандра нашла моё плечо своей рукой. Провела сухой, горячей ладонью — той, что вела меня сквозь мрак, когда я слепнул, и считала трупы, когда я собирал жетоны. На её лице расслабились мышцы. Ушла вечная, волчья судорога ожидания удара в спину. Она не видела столба света — она его чуяла кожей. Тепло на впалых щеках, свежий запах, конец бесконечной чёрной ночи.

— Идём домой, — сказала Сандра тихо.

Дом.

Смешное, дурацкое слово для пары приютских бродяг и беглой аристократки. У нас его отродясь не было. Но там, за столбом золотого света, лежал огромный живой мир. А в нём можно сколотить что угодно. Даже дом. Если выжить.

Я оглянулся в последний раз. Назад.

Тьма изнанки стояла за моей спиной плотной, высокой стеной. Чёрная. Бесконечная. Набитая прожорливыми тварями, стеклом и мёртвыми именами.

Два года моей жизни. Целая эпоха, выжженная на шкуре.

Там, глубоко под стеклом, дремала и ждала своего часа голодная пожирательница. Там, быть может, ещё брёл короткими чёрными тропами Эрик, если его не сожрали. Там гнили нераскрытые тайны и недобытые дары.

Изнанка не отпустила меня целиком. Я тащил её в себе: тьмой под рёбрами, каменным богом в тени, чёрным мечом на поясе. Сросся с ней навсегда. Но впереди бил свет. И к нему я шёл на своих собственных двоих. Шёл живой, таща на себе своих живых.

Для приютского мусора с номером вместо имени — это была победа, каких этот мир ещё не видывал.

Я перехватил Ариану поудобнее, крепче прижав к груди, чтобы не растрясти по дороге. Другой рукой намертво сжал сухую ладонь Сандры.

И шагнул из тьмы прямо в тёплый, золотой свет.

Глава 54. Пробуждение

Я сделал вдох и подавился.

Воздух был чужой. Тёплый, чистый, с горькой ноткой карболки и мокрой тряпки, и лёгкие после двух лет мёртвой пыли его не приняли. Меня согнуло в кашле, я дёрнулся вбок — и не смог. Поперёк груди лежало что-то широкое и жёсткое. Второе держало ноги выше колен.

Ремни.

Отличное возвращение домой. Два года выгрызал себе право дышать, а первое, чем меня встретили, — привязали к койке и чуть не уморили свежим воздухом.

Я замер.

Не от испуга — от выучки. На изнанке первое движение после пробуждения решало, живой ты или уже мясо: сперва лежи, слушай, считай. Я и слушал. Кашель отгремел, в ушах отстучало, и со всех сторон навалился гул, которого я не слышал два года.

Люди.

Много людей, разом, в одном каменном мешке. Кто-то плакал в голос. Кто-то звал мать. Скрипели ремни, стучали подкованные сапоги по кафелю, звякало стекло, где-то в дальнем ряду мальчишку рвало, и над всем этим ровно, скучно бубнили голоса взрослых: «Лежать. Не вставать. Номер».

Я осторожно приоткрыл глаза и тут же зажмурился до слёз.

Свет.

Не тот тёплый золотой столб, в который я шагнул. Обычный серый утренний свет лился откуда-то сверху, из-под купола, и вместе с ним горели синие газовые ночники над каждым изголовьем. Смотреть на это было больно — как в первый день на песках, когда изнанка сожгла мне сетчатку белым.

Купол. Шесть рядов. Четыреста узких белых коек.

Я лежал в четвёртом ряду.

* * *

Правая рука пошла к поясу сама, раньше головы.

Пусто.

Ни рукояти под ладонью, ни ремённой петли, ни знакомого веса на бедре, который два года учил меня, куда ставить ногу. Пальцы прошлись по чужой холстине рубахи и наткнулись на ремень поперёк живота.

Меня продрало холодом от затылка до пяток.

Меч.

Я рванулся, забыв про ремни, — грудь врезалась в кожу, кожа скрипнула, воздух вышибло. В глазах поплыли жёлтые круги. Где-то далеко на мостках зазвенел звонок, и голос сверху лениво сказал: «Четвёртый ряд, кто там дёргается».

Я откинулся на подушку и заставил себя дышать. Ровно. Через раз, как в засаде.

Потом позвал.

Не голосом. Тем местом под рёбрами, где два года жила моя чернота, — коротким, жадным «эй».

Она отозвалась.

Тяжело, медленно, будто выбиралась из-под завала. Под кожей левой ладони шевельнулось тёплое, маслянистое — и осело обратно, придавив запястье изнутри свинцовым грузом. Долг. Тысяча шагов долга, который я набрал у стеклянной равнины и не отдал ни крупицы.

Но она была со мной. Здесь. В зале Дома Первого Сна, под синими ночниками, в трёх шагах от смотрителя в сером мундире.

И клинок никуда не делся. Он не висел у меня на поясе куском железа — я его звал, и он сгущался из черноты. Прятать оружие, которого нет, пока ты его не позвал, — самая честная сделка, какую мне предлагала эта жизнь.

Я расслабил пальцы.

И только тогда сообразил, что левый кулак у меня стиснут так, что ногти вошли в мясо.

* * *

— Восемьдесят шестой. Лоденская партия.

Надо мной стоял смотритель. Молодой, с цыплячьей шеей, в круглых очках, и держал перед собой прошнурованный журнал. Я его помнил. Он капал мне каплю тогда, в самом начале,