Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

class="p1">Ариана лежала на битом стекле, белая, как кусок мела. Не шевелилась. Грудь её не вздымалась. Сандра сидела над ней на коленях, сжав её голову грязными ладонями. Пальцы слепой мелкой дрожью ходили по вискам — она слушала чужое угасающее сердце так жадно, напряжённо, будто пыталась влить в него собственную жизнь.

— Марк, — Сандра даже не повернула головы. Голос её был сухим и ломким. — Она уходит. Совсем уходит. Надо скорее.

Я рванулся к ним. Упал на колени, разодрав кожу о стеклянное крошево, и подхватил Ариану. Она была невесомая. Как связка сухого хвороста. И при этом пылала жаром, как печная дверца. Голова безвольно откинулась на мой сгиб локтя, губы отливали синевой трупа. Дышит ли она вообще? Я не понял. Не было времени прислушиваться.

Я рывком поднялся на ноги, прижимая девчонку к груди. Мышцы бедра заныли, колени хрустнули, но устояли.

Там, где раньше между каменных лап стража глухо чернела сплошная стена, теперь змеился проход. Широкий, ровный коридор. Он вёл прямо сквозь скальную породу туда, дальше, за гряду. Оттуда, из конца тоннеля, тянуло слабым, нездешним светом.

Я шагнул в разлом. Сандра тут же вцепилась в мой локоть мёртвой хваткой, не отставая ни на полшага.

Втроём. Как всегда.

Я не знаю, долго ли мы шли по этому коридору. Минуту или вечность. Я нёс умирающую, чувствуя её жар сквозь куртку, и смотрел только под ноги. Но с каждым тяжёлым шагом делалось светлее.

Свет впереди был не дёрганым, больным сиянием местных фиолетовых молний. Это было ровное, тёплое, золотое свечение, которого на чёрной изнанке отродясь не водилось. Он лился навстречу, расширяясь, заливая стены тоннеля.

Тьма за моей спиной сопротивлялась. Она отступала неохотно, цеплялась за полы куртки, лизала сапоги, тянула назад, в привычный мрак. Два долгих года она служила мне домом. Моим щитом, моей бронёй и моим личным проклятием. Я выучился в ней видеть без глаз, рвать глотки тварям вслепую, прятать своих от чужих взглядов. Я стал её полноправной частью.

А теперь я выходил. Туда, где тьма не нужна. Туда, где за неё снова будут жечь на городских площадях и швырять в ямы. Там, за порогом, в нормальном мире, я снова стану приютским мусором, беглецом-кошмарником, которому приходится прятать руки под длинными рукавами. Удивительное и больное дело: уходить из этого ада живым — и тосковать по нему. Но я тосковал. Здесь я был хозяином. Там — буду мишенью.

Стены прохода дрогнули и разошлись в стороны. Тьма лопнула позади, как нарыв.

И мы вышли.

* * *

Свет ударил по глазам так яростно, что я зажмурился до слёз, едва не выронив Ариану из ослабевших рук.

Столб света.

Громадный. От самой промёрзшей земли и до бесконечного неба. Живой, густой, золотистый. Он пульсировал прямо перед нами, там, где обрывалась проклятая чёрная изнанка и начиналось что-то совсем другое. Тёплое. Дышащее. Настоящее.

Я осторожно приоткрыл глаза и втянул воздух распухшим носом. И тут же закашлялся от непривычки. Пахло не мертвечиной, не застоявшейся каменной пылью, не палёным мясом. Пахло чистой водой. Влажной травой. Далёким, весенним ливнем. Под подошвами сапог хрустел обычный крупный жёлтый песок — живой, тёплый, без единой мёртвой крупинки.

И звук. Тихий, хрустально звонкий, пробирающий до печёнок звук бегущей воды.

«Идите к столбу света», — буркнул мне старый смотритель тогда, на эшелоне. Тысячу лет назад. В прошлой жизни. Я тогда ещё мысленно огрызнулся: покажите, мол, столб, и я пойду. Хоть бегом побегу.

Вот и показали. Вот я и пришёл.

Только тащился я к нему два долгих года. Сквозь когти, пески, тварей, кровавые лощины и битое стекло. И пришёл я сюда не тем испуганным сопляком, каким уходил. Пришёл кем-то другим — с вшитой под рёбра тьмой, с чёрным клинком на ремне, с мёртвыми жестянками на груди и древним богом в тени.

Тот тощий пацан с эшелона до одури боялся темноты. Я — носил её в себе и правил ею. Тот пацан бежал на крики и вечно опаздывал, и это опоздание было его личным проклятием. Я тоже по-прежнему опаздывал — но теперь точно знал, куда бью, зачем бегу, и не сворачивал с дороги.

Два года. Целая жизнь уместилась в эту мясорубку. Я даже не знал, сколько времени прошло там, в реальности, у моей пустой казенной койки. На изнанке время течёт вкривь и вкось, дурными петлями. За три ночи здешнего кошмара там могли пролететь годы.

Смотрители, поди, давно списали меня в утиль, вычеркнули из амбарной книги, как вычёркивают всех дураков, кто шагнул в пески и не вернулся.

Хрен им всем. Они ошиблись. Я возвращался.

Я не строил иллюзий насчёт того, что ждёт на той стороне света. Может, та же приютская койка. Может, дознание в подвалах. Вопросы с пристрастием — где шлялся, почему выжил, отчего глаза такие пустые. Могли и на костёр поволочь, если увидят черноту под рукавом. Живой мир никогда не сулил сиротам ничего доброго.

Но там, в живом мире, были Сандра и Ариана. Там была даровая вода, за которую не надо резать глотки. Там можно было не только выгрызать себе каждый новый день зубами, но и просто жить. Стоило шагнуть в этот свет, даже если по ту сторону ждёт плаха.

Я опустил взгляд.

Прямо у кромки золотого света, по жёлтому песку бежал ручей. Мелкий, чистый ручей. На изнанке вода пряталась в кишках тварей, и за каждую каплю платили мясом и кровью. А тут она просто бежала себе, журчала на круглых камешках, даровая и ничья, будто в мире вообще не было ни жажды, ни смерти.

Я смотрел на неё и не верил своим воспалённым глазам.

Упал на колени, бережно уложил Ариану на сухой песок и рухнул грудью к ручью.

Я пил. Жадно. Взахлёб. По-звериному. Зачерпывал дрожащими ладонями, захлёбывался, чувствуя, как ледяная бритва режет пересохшее нутро, смывая пыль, желчь и страх.

Потом зачерпнул для Сандры. Ткнул мокрые пальцы ей в ладони. Она опустилась на колени рядом и пила медленно, смакуя каждую каплю. Глоток за глотком. По её грязному, слепому лицу текли то ли капли воды, то ли её собственные слёзы. Два года мы делили воду по глоткам, дрались за фляги, подыхали от жажды в пустошах. А тут — пей, залейся. Целый ручей.

Я зачерпнул ещё пригоршню и плеснул себе в лицо. Смыл запёкшуюся кровь, копоть, изнанку. Впервые за вечность я не хотел пить. Одно это уже казалось немыслимым чудом.

Но праздновать