Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

ходит. Тот, что сидит справа, пишет без остановки — перо гусиное, раздвоенное, царапает густо. Второй ходит от окна к столу. Три шага туда, три обратно. Подошва сапога тяжёлая, подбита подковками — не смотрительская, толще на палец. А третий стоит у самого окна и молчит. Дышит редко, через нос. Этот не шевелится вообще.

Я чуть подвинулся по скамье в её сторону, понизив голос до шепота.

— Про то, что было на гряде, — молчи.

— Знаю.

— Совсем молчи, Сандра. Если спросят, что видела там, когда мы выходили к молниям…

— Марк. — Она повернула ко мне слепые, серые глаза. — Я слепая от рождения. Мне всю жизнь задают один и тот же вопрос: «Что ты видела?». Поверь, я давным-давно выучила, что на него отвечать, чтобы от меня отстали.

Она была абсолютно права, и от её спокойного голоса мне стало только тошнее.

За прорицание у нас не жгут на кострах — времена не те. За прорицание берут в каменный дом к князю. Там тепло, сыто и навсегда. Княжий вещун живёт под замком, ест из серебра и предсказывает по расписанию, пока не выгорит дотла. А тот, кто утаил дар от казны и попался, идёт на каторжные промыслы. И это не приютская сказка для укрощения новичков: это писаный закон, и его читают вслух перед каждым вводом.

У нас на троих было три смертных тайны и одна общая клятва.

— Ариану давно увели? — спросила Сандра.

— С самого утра. Благородных проверяют в отдельном покое.

— Она вернётся серая, — тихо проговорила Сандра. — И скажет, что всё в порядке.

* * *

Ариана вернулась через полчаса. И она была абсолютно серая.

Её вела под локоть смотрительница — не для того, чтобы удержать арестантку, а потому что Ариана шаталась при каждом шаге, словно пьяная. Смотрительница опустила её на край скамьи рядом со мной, сунула в руки жестяную кружку с тёплым отваром и ушла. Ариана сжала кружку обеими ладонями и просто смотрела внутрь, не делая ни глотка.

— Ну? — спросил я.

— Светоносица. — Голос у неё был абсолютно ровный и выжатый досуха. — Первая глубина. Кромка. Так и записали в ведомость.

— А что не так?

Она долго молчала, глядя, как по тёмному отвару идет мелкая дрожь от её собственного пульса.

— Я подняла свечку, — сказала она наконец. — Маленький фитилёк с ноготь длиной. Меня этому учили в домашнем покое с пяти лет, Марк. С пяти. Я держала защитный круг на чёрном песке трое суток подряд. Я выжигала им ползучих тварей на сотню шагов вокруг нашей ямы. А сегодня в чистой комнате меня хватило только на детскую свечку между ладоней — и я чуть не рухнула на кафель от слабости.

Она поднесла ладони к лицу. Тонкие, длинные пальцы, отмытые до розовой кожи, без единого следа песка.

— Поверщик спросил, всегда ли у меня такой ничтожный огонь. Я ответила — да. Всегда.

— Правильно ответила.

— Я знаю, что правильно. — Она наконец сделала один мелкий глоток из кружки. — Просто в моём доме за такой ответ отца вычеркнули бы из книги дома.

Вот тут я окончательно понял, чего мне не хватало для полного счастья. У нас у всех троих теперь было одно и то же: правда, которую нельзя произносить вслух под страхом плахи. Только Ариана к этой правде ещё не притерлась.

— Сольвей, — спросил я. — Тебя по всей фамилии записали?

— Полностью. — Она едва заметно усмехнулась самым уголком губ. — Писарь переспросил дважды. И посмотрел на меня так, будто я с порога плюнула ему прямо в чернильницу.

* * *

— Восемьдесят шестой! Лоденская партия!

Я поднялся со скамьи и пошёл к железом подшитой двери.

Покой за дверью оказался небольшим, сухим и очень светлым. Два высоких окна без решёток, дубовый стол, круглые настенные часы в латунном корпусе, длинный шкаф с запертыми ящиками. За столом сидел молодой писарь и аккуратно правил перочинным ножиком гусиное перо. У дальнего окна стоял старший смотритель Веллер — сухой, высокий, сцепив сухие пальцы за спиной. А между столом и окном шагал третий — тот самый, с подкованными сапогами.

Поверщик Стражи. Серый суконный мундир поплотнее смотрительского, глухой стоячий воротник с серебряным шитьём, короткий седой ёжик волос и лицо человека, который тридцать лет подряд слушает детское враньё и давно потерял к нему всякий интерес.

— Ленц, — назвался он сам, не делая движения подать руку. — Садись.

Я опустился на круглый табурет в центре комнаты. Табурет был прикручен к полу так, чтобы свет из обоих окон бьющим потоком падал мне прямо в глаза. Грамотная работа.

— Имя.

— Марк.

— Фамилия.

— Нет фамилии. Из лоденского приюта.

Писарь со скрипом провёл пером по бумаге. Поверщик кивнул своим мыслям, не снимая с меня тяжёлого взгляда.

— Что помнишь из-за врат?

— Всё помню.

— Отвечай строго по делу. Где очнулся в первую ночь?

— На Чёрных Песках. Ночь, холод, чёрный песок до края. Никакого столба, и людей вокруг никого.

— Полуденной стороны не видел? Солнечного света, жёлтого суглинка, построек?

— Нет. Ничего этого там не было.

Перо на столе замерло. Шаги стихли.

— Сколько времени пробыл на той стороне?

— Два года, — сказал я.

В комнате мгновенно стало тихо. Часы в латунном корпусе отстукивали секунды с сухим жестяным щелканьем. Веллер у окна медленно повернул голову в мою сторону.

— По уставу ввод длится три ночи, — проговорил он, не меняя тона. — Внутри это даёт неделю. У самых стойких — две.

— Я знаю, что по уставу. Я считал каждый привал. Тридцать семь больших привалов, и это только те, на которых мы ложились на песок. Если вам удобно — считайте по своим бумагам. Я вам говорю то, что прожил ногами.

Поверщик смотрел на меня без всякого выражения — словно на каменную тумбу у дороги. Потом коротко повел подбородком в сторону писаря: пиши.

— Дальше.

* * *

Он спрашивал меня целый час.

Я отвечал коротко, сухо и почти не врал. Врать перед казённым столом — последнее дело: чужую ложь нужно удерживать в голове до последней точки, а память у меня после Песков стала дырявой и тяжелой. Я рассказывал про мёртвый песок, про гнилую воду из ям, про тварей без звука и тени, про развалины на гряде, про то, как мы пробивались к молниям вместо столба света. Я называл точные числа, потому что числа казна любит и вносит в книги с большей охотой, чем человеческие слова.

Я утаил только три вещи.

Про зрячую тьму. Про видения Сандры. И про то, что теперь свернулось