Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

вечна. А теперь нелепо болталась в собственной пустоте, отрезанная от места, совершенно растерянная. Как выброшенная на зимний лёд рыбина, хватающая ртом воздух. Клинок в моей правой руке тихо пел чужим именем. Он знал своё дело куда лучше меня самого. Я лишь крепко держал рукоять и не мешал ему резать чужие границы.

Она отпрянула. Впервые.

Я не дал ей ни секунды опомниться. Эхо гудело во мне ровно, тяжело и страшно. Я чуял её следующий бросок раньше, чем она сама на него решалась, как чуешь в кромешной темноте уверенное движение собственной руки.

Она метнулась самым низом, стелясь невидимым брюхом по чёрному стеклу, пытаясь подрезать меня. Я взмахнул Ветром и срубил ей опору прямо под днищем — стекло под ней дёрнулось, и она соскользнула, потеряв тягу. Она тут же вздыбилась сверху, обрушиваясь на меня безмерной чёрной колонной, чтобы раздавить. Я вскинул меч над головой и отсёк ей право нависать надо мной — тяжесть лопнула, и пустота рассыпалась дождём, не долетев до моих плеч. Она пыталась обтекать меня слева, справа, множилась, дробилась на десяток жадных голодных языков, чтобы взять в кольцо. А я крутанулся на пятках, прочертив Ветром полный круг, отрезая её от себя сплошной невидимой стеной. Стоял в самом центре своей бушующей тьмы, слепой, оглохший, залитый юшкой из собственного носа, и читал каждое её движение загодя. И резал. Резал. Резал Ветром рубежа.

Я рубил не тушу — у неё отродясь не было туши. Я резал её право находиться здесь. Её мёртвую хватку за это проклятое место, за эту стеклянную равнину, за те древние имена, что она приходила сюда стирать.

Я бил снова и снова, читая эхом каждый её судорожный рывок. Отсекал Ветром её хватку клочок за клочком. Она была старше меня на века. Она была голоднее. Но я был её роднёй. Я знал её грязное ремесло изнутри, я чуял его в своих собственных ноющих костях.

Кровь обильно хлестала у меня из носа, из ушей, сочилась из-под ногтей. Я забывал себя целыми кусками. Вот ушло имя мелкого шкета, с которым мы делили корку в изоляторе. Вот растаяло единственное сытое лето за оградой, которого я больше никогда не вспомню. Плевать.

Я держал имя стража одной рукой, а другой отгонял верную смерть. Стекло подо мной ходило мелким ходуном от каждого её удара. Сандра что-то истошно кричала сзади, сорвав голос в хрип. Весь огромный мир сжался для меня до этой чёрной сумасшедшей пляски у далёких молний.

А потом Пожирательница отступила.

Не сразу, конечно. Она ещё долго огрызалась, кидалась из стороны в сторону, пробовала на прочность мои стежки и мой свистящий Ветер. Но что-то в ней окончательно надломилось. Та вечная тупая уверенность хищника, что рано или поздно он сожрёт всё живое на свете, дала трещину.

Впервые за тысячу лет ей попалась добыча, которую держали крепче, чем она могла отнять. Имя каменного стража вросло в скалу намертво. Моими скрюченными руками. Моей отданной памятью. Моей чёрной тьмой. Его больше нельзя было ни выскоблить, ни слизать. А без имени, которое можно стереть, ей тут было нечего ловить. Голод остался голодом. Но даровая пожива кончилась навсегда.

* * *

Она не издохла. Такую дрянь не убьёшь. Вторую смерть не заколешь ножом, не сотрёшь в порошок, не спалишь на дровах. Но я отбил её. Отогнал от добычи. Отрезал от места так жёстко, что ей больше нечем было тут кормиться.

Огромная чёрная туша тяжело осела, стекла обратно под гладь, к самым молниям. Уползла зализывать раны, которых у неё не было. Ждать следующего идиота, что дойдёт сюда и ответит на её загадку наспех. Стекло сомкнулось над ней глухо, ровно, без единой трещины. Она затаилась где-то внизу. Голодная. Злая. Бесконечно терпеливая. Никуда она не делась.

Но имя устояло.

Я отпустил тьму. И она обвалилась обратно мне под рёбра вся разом, всей своей чёрной свинцовой тяжестью. Вместе со всей отложенной на потом болью, со всем жестоким откатом, со слепотой.

Я осел на колени прямо в чёрный песок и собственную кровь. Меня рвало желчью. Руки тряслись — не свести пальцев. Долг тьмы стал такой, что не расплатиться и целым годом покоя. Тело чужое, выжатое досуха. Каждый вдох — с боем. Каждый удар сердца бил в затылок кувалдой.

В прошлый раз я держал тысячу шагов ночи над равниной и думал, что хуже уже не бывает на всём белом свете. Оказалось, бывает. Удержать одно-единственное жалкое имя против самой второй смерти вышло стократ дороже, чем накрыть тьмой целое поле.

Но я справился. Хоть раз в своей дрянной жизни справился вовремя, не опоздал.

А в памяти зияли новые дыры. Гладкие, чистые, прямо на месте того, что я добровольно отдал, удерживая чужое. Я не помнил, что именно там было. Только точно знал, что оно было, а теперь его нет.

Я ощупывал себя изнутри, как ощупывают карманы куртки после уличной драки. Чего недостаёт? Не мог сказать. Дыры были ровные, без рваных краёв, без зазубрин, за которые можно зацепиться остатками памяти. Может, там был кто-то, кого я любил. Может, суровый урок, который спас бы мне шкуру завтра. Может, какой-то пустяк, детская считалка, запах мокрой пыли перед дождём. Я уже не узнаю. Я стал на несколько кусков меньше, чем был нынче утром. Заплатил этими кусками за то, чтобы каменный истукан, которого я знал всего три дня, не сгинул навсегда во тьму. Дурак. Пустая приютская башка, что всё раздаёт и ничего не приберегает на чёрный день.

Дорого. Всё на этой изнанке стоит немыслимо дорого. А имена — дороже всего остального.

Я с трудом поднял чугунную голову.

Каменный страж смотрел на меня.

Его тяжёлые веки были подняты, и в чёрной глубине под ними горело то, чего там не было тысячу лет. Не сухая оценка весовщика. Не тысячелетний голод. Не холодный суд. Что-то живое, тёплое, совершенно ошеломлённое. Он держал своё имя, моими стежками, моей тьмой вшитое в камень. Держал крепко. И знал теперь, что оно у него есть. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта.

Я спас его. Мелкий приютский огрызок спас древнего каменного бога от второй смерти. Абсурд. Полная дичь. Но вот он смотрел на меня, живой впервые за века. И ждал.

Он не спрашивал больше своих загадок. Он не взвешивал мою жизнь. Огромная каменная морда склонилась ко мне, медленно, с гулким нутряным скрежетом, от которого заложило уши. И в моих костях,