Читать книгу - "Выжить в битве за Ржев. Том 10 - Августин Ангелов"

Кравченко посмотрел внимательнее на Полину. Потом на Валю. Потом на Афганца. Пес лежал рядом со входом. Он устал, положил голову на лапы, но смотрел внимательно, словно ждал, когда же Кравченко поможет.

— Так, — сказал Василий. — Я вспомнил. Вы те самые девушки из партизанского госпиталя. Санинструкторы. Да, видел я вас как-то в Великополье. Но мельком. Потому не запомнил, наверное. Но почему у вас собака майора Епифанова?

Валя объяснила:

— Потому что он оставил пса Полине на попечение, когда на новое задание отправлялся. Полина… Она подруга Ловца. Боевая подруга…

Валя опять запнулась, не зная, как еще объяснить этому капитану. А он спросил:

— Что у вас со связью?

Валя объяснила. А Кравченко повернулся, пошел к остальным раненым и сказал им громко, командирским голосом:

— Ну что, братцы, раскисли? Жить хотите? Или помирать прямо здесь удумали?

— Хотим! — послышалось из углов.

— Тогда вставайте, кто тут телефонисты и радисты? Надо связь исправить. И немедленно.

— Я телефонист. Да по проводу больше пройти не сумею, чтобы обрыв отыскать. Снаряд прилетел. И ноги мне перебило, — сказал один из угла.

А другой сообщил:

— А я радист, да пальцы оторвало взрывом гранаты. Хотел немцам обратно бросить. Схватил уже, размахнулся, да взорвалась, проклятая, прямо в руке. Хорошо еще, что совсем не убила меня… Теперь ключом работать не смогу. Левой не умею…

А Кравченко сказал им:

— Вы вот что, инвалиды связи, если помирать здесь не хотите, то быстро чините рацию или телефон. У вас на двоих три руки и две головы. Этого хватит. Как сделаете, так я подмогу и вызову.

Раненые зашевелились, кое-как присели к рации и начали разбираться. Вскоре выяснилось, что дело не в том, что батареи сели, а в том, что с антенной контакта не было. С помощью указаний от радиста натянули антенну, как надо. И рация заработала. А через некоторое время Кравченко вернулся к девушкам и обратился к Вале.

— Готовьте к эвакуации Полину и всех тяжелых, — сказал он. — Машины будут через двадцать минут.

Валя удивленно посмотрела на него широко раскрытыми глазами и спросила:

— Какие машины? Откуда?

— Я вызвал по рации, — сказал Кравченко. — У меня в батальоне есть две санитарные машины. Они едут следом за нашей маршевой колонной и свернут сюда. А еще я договорился с комбригом Студеникиным. Он выделит еще две машины из своего резерва. И мы вывезем всех раненых в тыл.

Валя не верила своим ушам. Она пробормотала:

— Спасибо вам… Но, почему вы решили нам помочь?

Кравченко посмотрел на Афганца. Пес поднял голову и посмотрел на него в ответ. И в этих глазах было столько всего: надежда, любовь, верность. И Кравченко понял: он не мог поступить иначе.

— Потому что Афганец спас меня под Вязьмой, — сказал он тихо, — Он провел нас по минному полю. Он нашел мины, на которых мы бы непременно подорвались. И он предупредил о приближении немцев. А в бою он перегрызал немцам глотки. Он был нашим десантным псом. И я не мог бросить его в беде, когда увидел на дороге с раненым боком. Где это его так зацепило?

— На болоте, — ответила Валя. — Когда мы там от немцев отбивались, чтобы гать саперы смогли построить.

Капитан присел на корточки рядом с псом и погладил его. Потом подошел к Полине и взял ее за руку. Рука ее была горячей, а взгляд не фокусировался, глаза закатывались, как у человека, который на грани.

— Держись, сестренка, — сказал он. — Мы тебя вытащим. Слышишь? Мы вытащим.

Полина все-таки сфокусировала глаза, мутные от жара. Она посмотрела на капитана. Но не узнала, лишь прошептала:

— Коля… Ты вернулся?

Кравченко сжал ее руку.

— Нет, — сказал он. — Я не Коля. Я Вася. Но Коля вернется. Обещаю. А пока — выздоравливай.

Первые машины пришли через полчаса. Два грузовика с красными крестами на бортах. Потом — еще два. Кравченко лично руководил погрузкой. Он таскал носилки вместе с санитарами и с легкоранеными бойцами. Он не командовал, он работал, потому что людей на погрузке не хватало. Рукава его шинели были закатаны, на лбу выступил пот, но он не останавливался.

Когда машины с ранеными тронулись, Кравченко стоял и смотрел им вслед. Он думал о том, что должен был успеть к высотам. Что Ловец ждет подкрепления. Что бой будет тяжелым. Но он также думал о том, что не мог поступить иначе. Потому что есть вещи, которые важнее приказа. Важнее войны. Важнее всего.

В это время из темноты показался еще один грузовик. Еще одна резервная полуторка батальона, которая везла боеприпасы. Он предупредил по рации, чтобы заехали и за ним. Он повернулся к шоферу:

— Догоняем нашу маршевую колонну. Быстро.

И они поехали. В темноту. В новый бой. Но теперь у Кравченко было чувство выполненного долга. Уверенность, что он поступил правильно. Что он спас девушку, которая спасала многих. Что он отдал долг псу, который спас его.

* * *

Габуния не спал всю ночь. Он сидел в своем кабинете, запершись, и изучал смартфон. К утру он знал больше, чем любой человек, живущий в этом времени. Он знал, что провалится наступление на Харьков. Знал, какая битва развернется под Сталинградом. Знал про удар немцев на Кавказ. Знал, что будет с Севастополем. Знал, что будет в следующем году под Курском. Знал, что будет в 1944-м. Знал про Победу и про ее огромную трагическую цену. Знал, что будет с Берией, с Абакумовым, с Судоплатовым, с Хрущевым. Знал, когда умрет Сталин. И когда перестанет существовать СССР.

Вот только, он не знал, что должен со всеми этими знаниями делать. И это мучило больше всего. Утром он вызвал к себе Ильина. Ученый вошел бледный, с красными глазами — он тоже не спал. Он, наверное, ждал нового ареста и этапа. Или даже расстрела. Но Габуния посмотрел на него спокойно и сказал:

— Садитесь.

Ильин сел. Руки его дрожали.

— Я изучил устройство, — сказал Габуния. — Точнее, те материалы, что записаны внутри него в электронном виде. И я принял решение.

Он замолчал. Ильин смотрел на него, не дыша.

— Это устройство останется у меня, — продолжил Габуния. — О нем не узнает никто. Ни Берия. Ни