Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

тех немногих, что перепали мне за сиротскую жизнь? Слово, сказанное однажды по-родному, которое я бережно прятал на чёрный день? Запах пыльной травы за оградой приюта? Я не знал и уже не узнаю никогда. Оно ушло туда же, куда я сам когда-то отправил у реки память о шестьдесят восьмом, — в ледяную пустоту, из которой не возвращаются.

Тогда из меня вынули память о чужом мертвеце, чтобы спасти мне шкуру. Теперь моё собственное, живое, утекало само собой, в уплату за чужое обретённое имя. Собирая мёртвого, я расплачивался живым. Собой. По кусочку. Мелкая монета в торге с вечностью.

И странное дело: своё отдавать было почти не больно. Куда легче, чем чужое.

За чужих я цеплялся грязными руками и зубами, до крови под ногтями. А себя мне было не так уж и жалко. Население один человек. Не велика потеря. Одним обрывком в этой бесконечной книге больше, одним меньше — кто заметит.

Я не стал поднимать чёрный меч со стекла. Проку от него не было никакого, рубить тут было нечего. Я просто сжал кулаки так, что нестриженые ногти впились в ладони. Я вдохнул стылый, пахнущий озоном и тленом воздух до самого дна лёгких. И позвал тьму.

Тихо, без надрыва, из самых последних жил, для дела, какого ещё ни разу не пробовал за все два года на изнанке.

Не ударить ею. Не спрятаться под ней трусливо.

Удержать.

Я упёрся сапогами в скользкое, подрагивающее стекло и весь подобрался, готовясь к удару. Имя названо. Осталось теперь одно — его не отдать.

Времени горевать о забытом куске себя не осталось ни капли. Пожирательница падала на нас с чёрного неба, как рушится подрубленная каменная башня, — огромная, слепая, голодная, неотвратимая. И я поднял ей навстречу всё, что у меня ещё оставалось.

Тьму под кожей. Голые кулаки. Только что собранное чужое имя. И себя самого, всего, до последней капли, без остатка.

Глава 52. Ветер

Пожирательница ударила, как рушится гора.

Я не отскочил. Не пригнулся. Не рванул в сторону, как сделал бы любой нормальный человек в здравом уме, когда на него падает кусок ночного неба. Я стоял там, где стоял минуту назад — ровно посередине между её надвигающейся чёрной тушей и исполинской мордой каменного стража, — и держал.

Держал тьмой то тонкое, хрупкое, дрожащее имя, которое только что по буквам собрал из осколков и швырнул в стылый воздух. Оно ещё висело там, перед моим лицом, несозревшее, едва живое, подрагивающее, как капля воды на стекле. Хор-эм-Ахет. Страж горизонта. Я вцепился в него всем своим чёрным нутром, всем, что ещё шевелилось под рёбрами. Как вцепляются голыми изрезанными руками в скользкую верёвку, когда под ногами разверзлась пропасть. До судороги в скрюченных пальцах. До мерзкого хруста в плечевых суставах.

Всю эту проклятую прошлую ночь я выцарапывал его из-под тысячелетней пыли. Собирал по крохам, по жалким обрывкам старых звуков, стирая пальцы в кровь о чужую упрямую память. Это было как складывать разбитый кувшин в кромешной тьме, когда осколки режут руки до кости. Возвращал каменной глыбе её собственную суть. И страж отозвался — я нутром почуял, как он дрогнул всем своим колоссальным весом, услышав себя впервые за долгие глухие века. А теперь эта тварь шла, чтобы отнять его обратно.

Слизать. Стереть. Вычеркнуть начисто, будто никакого имени никогда не было. Вся моя кровавая ночная мука, всё, чем я заплатил за эту дрянную сборку, летело псу под хвост, если я сейчас не удержу. Если разожму руки хоть на жалкую долю секунды. Красота. Лучше не придумаешь. Я вытащил бога из небытия только для того, чтобы скормить его второй смерти прямо с рук.

Амат налетела на нас ледяной сплошной волной.

Меня захлестнуло с головой. Ударило так, что выбило дух. Не было ни верха, ни низа, ни спасительного глотка воздуха — только сплошная сосущая тяга. Эта чёрная дыра тянула из меня тепло, словно насос. Тянула мою память, выматывая её, как кишки на вертел. Тянула само моё присутствие на этом куске стекла. Я физически ощутил, как имя стража под моими руками начинает мелко дрожать и таять, теряя очертания.

Мир просто выключили. Не стало шершавого стекла под подошвами сапог. Стёрлись далёкие вспышки молний на горизонте. Исчезла Сандра, что стояла за моей спиной. Исчезло само понятие света и звука. Пропало даже моё собственное избитое, ноющее тело, перестав отзываться на приказы мозга. Осталась только эта воющая прорва, которая вливалась в меня со всех сторон разом. Она вымывала всё, чем я был. Всё, что я помнил, всё, что я ненавидел и чем дорожил.

Я цеплялся за имя Хор-эм-Ахета, как утопающий цепляется за последний скользкий камень посреди бурной воды. А камень крошился под пальцами. Расползался грязной жижей. Холод пробрал до таких глубин, что из костей ушла боль. И вот это пугало до мокрого липкого пота. В приюте я выучил крепко: пока болит — ты ещё жив. Когда перестаёшь чувствовать боль, значит, тебя уже почти нет на белом свете.

* * *

Она жрала это имя. Жрала прямо у меня из рук.

Я стискивал челюсти до зубовного скрежета, чувствуя вкус собственной крови. Давил тьмой от плеча, налегая всем весом, которого у меня не осталось. Вжимал рассыпающиеся буквы обратно в гладкий камень. А они скользили сквозь мои пальцы, как сухой песок, как вода, как всё остальное, что я пытался удержать в своей паршивой жизни.

Пожирательница слизывала его по крупице, жадно и неотвратимо. С каждой её новой порцией каменный страж за моей спиной снова делался пустым, безымянным куском породы. Я прямо затылком слышал, как гаснет то живое узнавание, что минуту назад вспыхнуло в его бездонных глазах. Он опять становился ничем. Глухой декорацией для чужой смерти. Ещё немного, и он забудет, что вообще умел смотреть.

А следом за ним начал стираться я сам.

Я влез слишком близко. Встал между стирающей тварью и стираемым камнем, как кусок мяса между молотом и наковальней. А её тысячелетний голод не разбирал, где тут чужое древнее имя, а где моё собственное мелкое присутствие. Она жрала всё подряд, без разбора и остатка. Я почувствовал, как из моей головы выскабливает целые куски. Прямо с кровью и мясом.

Вот пропал солоноватый вкус воды, которую я пил утром из фляги. Только что был на языке, я помнил, как она холодила горло — и нет, пусто. Вот исчезло воспоминание о