Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

ударил по барабанным перепонкам так, что те едва не лопнули. Выл сам её голод. Сама эта тёмная пустота, что вдруг с размаху наткнулась на нежданную стену и тупо не понимала, как такое вообще возможно. Это нарушало все её законы.

Она рванула снова. Злее. Отчаяннее. Вгрызаясь в моё удержание. Мои чёрные стежки затрещали по швам. Меня качнуло на негнущихся ногах, из носа густо хлынула горячая кровь, заливая подбородок и шею. В глазах стало совсем черно. Держать этот шов оказалось немыслимо тяжело. Куда тяжелее, чем тащить на себе тысячу шагов тьмы над битым стеклом. Долг под рёбрами взвыл дурным голосом, требуя платы вперёд. И я платил. Памятью, собственной кровью, самим собой.

— Марк! — Сандра вцепилась в мой голос, как в спасательный трос, и не отпускала ни на дюйм. — Ты Марк! Номер восемьдесят шесть! Ты тащил меня на закорках через бурю! Ты не дал Эрику себя купить! Слышишь меня? Не смей забывать, кто ты, слышишь!

Она якорила меня моим именем. Тем же самым способом, каким я якорил каменного стража. Я держал его имя, а она держала моё. Слепая девчонка, единственная на всём белом свете, кто помнил меня целиком, от грязных вихров до последней старой царапины на шкуре.

И пока она орала, выкликала мои приметы в эту воющую темноту, Пожирательница не могла выскоблить меня начисто. У меня был свой собственный сторож. Своя живая учётная книга, в которой я был записан её твёрдой, не дрогнувшей рукой. Мы держали друг друга так же, как держали всю дорогу от самых врат. Иначе бы мы давно подохли тут поодиночке.

Но даже вдвоём мы едва-едва справлялись. Стежки лопались быстрее, чем я успевал класть новые слои тьмы. Пожирательница была бездонна, а я уже почти пуст. Я спинным мозгом чувствовал, как истончаюсь. Расходуюсь на это бесконечное удержание, будто дешёвая сальная свечка, которую подожгли разом с двух концов. Долго так не выстоять. Держать — этого мало. Держать без конца вообще немыслимо. Рано или поздно я иссякну, порвусь, стежки лопнут все разом, и она слижет нас обоих — и стража, и меня — одним длинным неспешным глотком.

Но теперь я хотя бы держал. А не сдавал всё без боя.

Только этого стало мало.

Одним глухим удержанием её было не прогнать. Я мог стоять тут живым щитом хоть до скончания века, врастая в чужое имя, покуда она будет грызть мои швы. Стоять до тех пор, пока не сотрусь до самого сухого донышка. Мне нужно было ударить в ответ. Отогнать тварь прочь. А ударить пустоту мне было совершенно нечем — я это уже проверил на собственной шкуре.

Мой чёрный меч валялся на стекле у правого сапога. Бесполезный кусок сгущённой тьмы. Им не разрубить того, у кого нет ни тела, ни мяса, ни густой крови.

Я потянулся к нему левой свободной рукой, не отпуская имени правой. Пальцы нащупали и сомкнулись на холодной шероховатой рукояти.

И тут случилось странное.

Клинок отозвался. Он мелко, часто дрогнул в ладони, словно живой. Он был весь насквозь пропитан тем самым именем, которое я только что орал в камень, — оно ещё звенело в стылом воздухе, оседало на стекло. И меч впитывал его. Тянул в себя, как пересохшая растрескавшаяся земля тянет первый весенний дождь. Мой безымянный тесак, просто «чёрный меч», кусок тьмы без роду и племени, впервые обретал настоящее имя. Не своё. Имя горизонта. Имя самого края, выхода, незыблемой границы между тьмой и светом. Хор-эм-Ахет. Страж рубежа.

И клинок переменился у меня в руке.

Он не сделался ни острее, ни длиннее на вид. Он просто стал совершенно другим. Густая тьма в нём разгладилась, вытянулась в тугую струну, зазвенела тонко и высоко, как ветер в старых телеграфных проводах на пустыре. Огонь, что жил в нём прежде и резал связи на расстоянии, обернулся чем-то новым.

Ветром. Клинком рубежа.

Он больше не был создан резать плоть. Он резал саму принадлежность. Само право вещи находиться там, где она есть. Имя даёт власть над вещью, вбивали мне в голову старые шептуны. А у меня в кулаке теперь пульсировало древнее имя горизонта. Я не знал этих мудрёных слов. В приюте им сроду не учили — там вбивали науку попроще: бей первым и прячь пайку. Но мои руки, привыкшие к дракам, знали всё сами.

Ветер. Я впервые до самых костей понял, отчего его зовут именно так. Понимание пришло нутром, всей тьмой, гуляющей под кожей. Земля держит мёртвой хваткой. Вода течёт куда пустят. Огонь жрёт и рвёт всё на куски. А ветер идёт всюду и не держится нигде. Ему нет преград, потому что он не спорит с преградой лоб в лоб. Он её обходит, просачивается в щели, отменяет её вовсе.

Мой новый клинок-ветер не бился с пустотой лбом, как бился я минуту назад, харкая кровью. Он проходил сквозь неё насквозь и отменял само её право здесь быть. Вот что дало мне древнее имя стража рубежа, вшитое в чёрную сталь. Не грубую пробивную силу. А свободу от любых проложенных кем-то границ.

* * *

Пожирательница рванулась ко мне. Решила сожрать наглеца, что намертво вцепился в её законную добычу. И тут мне пригодилось второе, что дала тьма-родня.

Я знал эту тварь. Мы были с ней одной дурной крови, я и эта огромная пустота. Моя тьма хранила точный отпечаток каждого её рывка, как стены узкого ущелья хранят эхо чужого крика. Я чуял, куда она метнётся, за долю мгновения до того, как она действительно метнулась. Я читал её движение, будто оно уже случилось на моих глазах. Будто я сам собирался его сделать. Эхо чужого удара в моей собственной голове.

Она бросилась влево, пытаясь обойти меня сбоку быстрой волной. А я уже был там. Стоял, расставив ноги, и встречал.

Я ударил Ветром.

Не по её невидимой туше. Я ударил по тому странному, незримому узлу, которым она цеплялась за это место, за эту гладкую стеклянную равнину, за своё древнее право стирать тут чужие имена. Клинок рубежа вошёл в неё легко, со свистом, почти без сопротивления. И отсёк.

Отрезал Пожирательницу от «здесь», как садовым ножом отрезают гнилую толстую ветку от ствола. На один короткий удар сердца она беспомощно повисла в пустоте, потеряв опору. Потеряв право тут быть. Огромная, слепая, она вдруг стала ничьей и нигдешней.

Я сам не сразу поверил, что это сработало. Только что она была неуязвима, всесильна,