Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Из последнего резерва. Из самого пересохшего донышка. Из надорванного, свинцового долга под рёбрами, который саднил при каждом вдохе. Хотел скрутить её в тугой, плотный жгут, хлестнуть наотмашь, как кнутом, отшвырнуть чудовище прочь от стража, сбить с курса. Выиграть нам всем хоть один судорожный вздох.

Тьма не пошла на неё.

Она вздыбилась было в груди, поднялась горячей удушливой волной, обожгла гортань — и тут же опала. Растеклась, обмякла, попятилась назад, будто бродячая собака, узнавшая вожака. Будто она узнала свою родню и не посмела поднять на неё руку. Свой своего не бьёт. Моя чернота и эта древняя пожирательница были из одного прокисшего теста, из одной беззвёздной ночи, слеплены из одного непроглядного кошмара, — и заставить одну грызть другую я не мог, хоть тресни. Хоть вывернись наизнанку. Тьма скулила и жалась по углам моего тела.

Я выхлебал последние крохи силы совершенно впустую, досуха, и едва устоял на ногах. Глаза залило чёрным. В ушах зазвенело. Меня накрыло таким жестоким откатом, что на долгий миг я ослеп. Перед глазами поплыли багровые круги, к горлу подкатила тошнота. Колени крупно затряслись, отказываясь держать вес тела. Я тяжело опёрся на меч, вогнав острие в трещину на стекле, и судорожно хватал ртом воздух, пытаясь проморгаться.

Меч не берёт. Тьма не идёт. Воды нет ни капли. Сил не осталось ни на один замах. Я стоял на стеклянной равнине перед древней голодной смертью безоружный по-настоящему, до конца, впервые за очень долгое время, — и она надвигалась на нас, не торопясь, вразвалку. Потому что твёрдо знала: спешить незачем. Добыча никуда не денется. Камень не убежит. И я никуда не денусь.

Я оглянулся — коротко, дёргано, на один глухой удар сердца.

Ариана лежала на коленях у Сандры, запрокинув голову. Грудь её едва-едва приподнималась, дыхание вырывалось мелкими, жалкими толчками, со свистом протискиваясь сквозь стиснутые зубы. Кожа стала серой, как дорожная пыль, под глазами залегли чёрные провалы. Она больше не звала брата. Не просила пить, не цеплялась пальцами за одежду. Просто догорала, тихо и покорно, как догорает забытая лучина на ветру.

А Сандра сидела на стекле и держала её голову. Прямая, напряжённая как струна. Слепое лицо было жёстко повёрнуто к чёрной туше, белёсые глаза распахнуты, губы сжаты в узкую белую нить. Она слушала пожирательницу. Торопить меня она перестала. Она умела слушать, эта девчонка. Поняла по звуку моих шагов, по скрипу зубов, что я не уйду. И осталась со мной. Слепая, безоружная, вымотанная до предела, над умирающей подругой, — потому что бросать своих было не в нашем обычае. Ни у неё, ни у меня. Для того мы втроём и держались всю дорогу, вытаскивая друг друга из грязи, крови и пасти тварей, что каждый стоял за всех. До упора.

Я перевёл взгляд на каменного стража.

Он ждал. Исполинский сфинкс не звал на помощь, не пятился, не молил о пощаде. Он даже не шевельнулся. Застыл серой шершавой громадой над братской могилой из стёртых лиц, как стоял тут целую вечность, опираясь на вытянутые тяжёлые лапы. Он встречал свою погибель так же покойно и безропотно, как встречал всё за эти долгие каменные века — ветер, пыль, дожди и чужие смерти. Ему нечем было защищаться. Ему нечем было держаться за жизнь.

У него не было имени.

И вот тут во мне что-то щёлкнуло.

Встало на место с громким, почти физическим скрежетом, как вправленный вывихнутый сустав. Будто кто-то дёрнул за невидимую нитку, намертво стягивая разрозненные куски в один тугой узел.

У него не было имени.

Вот в чём было всё дело. Вся суть, вся проклятая соль. Вот почему пожирательница шла к нему так уверенно, так неумолимо и лениво-спокойно, словно мясник к привязанному телёнку. Безымянного не за что удержать на этом свете. Его не окликнешь по имени в толпе, не позовёшь, не выдернешь за шкирку из беды. Имя — это крючок, за который цепляется само бытие. Это толстый железный гвоздь, на котором висит человек в этом мире. Нет имени — не за что зацепить, не за что ухватить, пальцы соскользнут по гладкому. Она сотрёт его легко и чисто, в один глоток, как ночной сквозняк задувает свечу, у которой нет фитиля. Раз — и темно. И на стекле гладко, и будто не горело вовсе.

А если вернуть фитиль?

Мысль была дикая. Сумасшедшая. Невозможная. Как вернуть то, что безжалостно выжгли зубилом сотни лет назад? То, что стёсано, сбито с камня чужими грубыми руками до ровной ямы? Имя ведь не воскресишь, не слепишь наново из затхлого воздуха и дорожной пыли. Придумаешь новое — тварь не поверит, сожрёт и дешёвую подделку, и тебя заодно.

Но я и не собирался лепить наново. Я собирался вспомнить.

А вспоминать стёртое, вычёркивать забвение, вытаскивать чужие имена из праха, крови и грязи — это было моё ремесло. Единственное, в котором я на этой изнанке стал, чёрт побери, настоящим мастером. Может, за тем меня сюда и вело всю дорогу — через казёнку приюта, через вонь и тесноту эшелона, через два долгих года песка, пота и чужих смертей. Чтобы я дошёл до этого конкретного камня на краю света и вспомнил его.

* * *

Я перестал думать про бесполезный меч и про скулящую тьму. Бросил их — они тут были ни к чему. Здесь требовался другой инструмент. И я взялся за то единственное, что умел по-настоящему. За то, что делал два года подряд, изо дня в день, сам толком не понимая, на кой чёрт я упираюсь. За то, ради чего, как я вдруг ясно осознал, и таскал всю эту дорогу чужие холодные жестянки на шее, стирая кожу в кровь.

Я стал собирать его имя.

Я закрыл глаза. Они мне сейчас только мешали. Врали, показывая наступающую чёрную смерть, отвлекая страхом, подсовывая слабость. Я зажмурился до цветных пятен и раскрыл ту книгу, которой был сам. Книгу мёртвых имён, единственную на всю эту глухую, отшибленную изнанку. И начал складывать, осколок к осколку, кусок к куску, всё, что видел за два года пути. Всё, что казалось тогда пустым, случайным сором под ногами, причудами старого мира, а было на деле обломками одного огромного, разбитого вдребезги, затоптанного в пыль слова.

Зверь у молний.

Я вспомнил его. На всех трёх древних фресках, что попались мне за долгую дорогу, его рисовали в одном и том же месте.

Первый раз — во