Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

разом, даже не развязывая тугую тесёмку, — вместе с прорехами, трухой, крадеными медяками и фальшивой полушкой, завалявшейся на самом дне.

Я чувствовал спиной, нутром, стёртой до мяса кожей, как он читает меня. Взгляд прошивал насквозь, холодный, жёсткий, как железо. Он взвешивал тьму под моими рёбрами — тяжёлую, чёрную, налитую свинцом чужого долга. Четыре жестяных номерка на шнурке, что резали мне шею два последних года. Они казались сейчас неподъёмными. Пустое место от пятого — того, которого я в страхе скормил твари у реки и забыл, как звали парня. Забыл имя, забыл лицо, оставил только голую пустоту. Сиротский номер восемьдесят шесть, выбитый в казённой книге вместо имени, потому что фамилия приютскому куску мяса не положена: нечего наследовать, некем гордиться. Взвешивал приютскую науку, вбитую подзатыльниками и линейкой смотрителя: своя шкура всегда дороже всех чужих. Хриплый крик сорок первого в подвальной темноте, на который я свернул слишком поздно, потому что цепенел от ужаса. Тимку, которому не дал последнего глотка у врат. И ту сладкую, липкую, стыдную дрожь в коленях, с какой ещё вчера моя ручная тьма шептала мне бросить своих на стекле и уйти к воде налегке.

Всё шло в зачёт. Он взвешивал каждую мою трещину, каждую мелкую подлость, каждый торопливый глоток, который я выпил в темноте, пока рядом кто-то дох от жажды. Он не искал, соврал я или нет. Ему было глубоко плевать на слова, клятвы и красивые оправдания. Он швырял на весы меня самого, всего, каким я сгнил и вырос за эти два года на изнанке, — и молча прикидывал, тяну ли я хоть на что-нибудь.

Взгляд давил всё сильнее. Я оседал под ним ниже и ниже, будто мне на горб неторопливо укладывали по камню. Обстоятельно, со знанием дела. Хотелось лечь. Хотелось прижаться щекой к ледяному стеклу равнины, честно признать, что весь я, со всем, что натаскал, украл и накопил, не стою и ломаного гроша. И просто упасть под стекло, к тем тысячам безымянных, что легли здесь до меня. Так было бы куда проще. Прилечь — и конец мороке. Жаль только, хоронить некому. Придётся валяться так, на всеобщем обозрении.

— Не гни спину.

Тихий голос сзади. Ровный, как натянутая до звона бечева. Сандра. Она сидела у соседнего обломка камня, слепая, прямая как палка, и бережно держала на коленях голову Арианы.

— Он не давит, Марк. Он мерит. Гнёшься — сам себе добавляешь весу. Стой ровно. Слепые умеют стоять, когда на них смотрят и не видят человека. Я тебя научу.

Слепые умеют. Охотно верю. У слепых вообще полно полезных талантов, жаль, что я зрячий.

Я стиснул зубы до скрипа эмали. Вдохнул стылый, царапающий горло воздух и заставил себя выпрямиться. Позвонок за позвонком. С натужным хрустом, будто разгибал заржавевший лом. Ровно. Подбородок вверх, плечи расправить. Пусть мерит. Я выдержу.

Не знаю, сколько я так простоял. Время на этой равнине замёрзло намертво. Оно наваливалось на плечи плотным, ощутимым грузом, как и всё остальное. Зарницы над дальней грядой моргали редко, лениво, и по ним я давно сбился со счёта. Ноги затекли и одеревенели от колен и ниже, спину под лопатками сводило тупой, злой судорогой, но я держался. Стоять под чужим тяжёлым взглядом меня учили всю долгую, дрянную жизнь. В шеренге на плацу приюта под ноябрьским дождём. Под тяжёлой линейкой смотрителя. Под скучающими глазами тех сытых людей, что решали, годен ты для чёрной работы или пойдёшь прямиком в брак. Не гнись, не морщись, не показывай, что тебе больно и страшно. Пусть смотрит. Пусть мерит хоть до второго пришествия. Под чужими весами я жил с первого дня. Прежде они были казённые, железные, с печатью инспектора на коромысле. Этот вот — каменный, размером с дом, и печать на нём ставить некуда. Разница, если подумать, невелика.

* * *

А за спиной у меня умирала Ариана.

Я слышал это, не оборачиваясь, всем телом. Дыхание её стало частым, мелким, с сухим сиплым свистом на выдохе — так свистит ледяной сквозняк в щели выстуженного барака. Прокушенная тварью лодыжка почернела и раздулась чуть не до колена, туго натянув кожу до матового блеска. От промокшей, грязной повязки на боку густо тянуло сладковатой гнилью — тем самым въедливым запахом, от которого на изнанке не отвернёшься и который уже ни с чем не спутаешь. Жар сжигал её изнутри, топил, как сухую солому в печи. Она уже почти не приходила в себя. Всплывала на миг из своего горячечного, мутного мрака — и не узнавала ни меня, ни Сандру. Бормотала бессвязицу. Звала мёртвого брата, давно погибшего в диких вратах. Просила пить.

Пить. У меня на самом дне кожаного бурдюка перекатывался один-единственный глоток. Последний на троих. Я берёг его для неё со вчерашнего утра, глотая сухую пыль.

Не сводя глаз со стража — отвести их было почему-то нельзя, словно я держал его взгляд собственным горлом, — я отстегнул от пояса бурдюк. Опустился на одно колено рядом с Арианой. Осторожно влил ей в потрескавшиеся, обмётанные губы всё, что там оставалось. До последней капли. Она глотнула через силу. Поперхнулась. Закашлялась.

И вдруг — впервые за весь долгий день — разлепила мутные, воспалённые жаром глаза и посмотрела прямо на меня. Осмысленно. Узнала.

— Марк, — прошептала она едва слышно, одними спёкшимися, серыми губами. — Не стой… надо мной. Иди к своему камню. Делай, что должен. Я подожду.

Слабая тень усмешки дёрнулась на её осунувшемуся лице и тут же погасла.

— В доме Сольвей… нас учили ждать красиво. Уж это я умею. Иди.

Она стиснула мне запястье горячими сухими пальцами — из самых последних сил, что в ней ещё теплились, — и снова обмякла. Уплыла в свой горячечный мрак, к брату и несбыточной воде.

Красиво. Великолепно. На изнанке красота — первое дело, без неё никуда.

Бурдюк опустел совсем. Ни капли. Ни мне, ни Сандре, ни на долгую дорогу за молниями, которой у нас, вероятнее всего, уже не будет.

Вот теперь мы шли к выходу вправду налегке. Совсем. Без единой капли за пазухой.

— Сколько ей осталось? — спросил я тихо, глядя в каменную морду.

Сандра ответила не сразу. Провела чуткой, считывающей ладонью по мокрому от пота лбу подруги. Склонилась, вслушалась в её рваное дыхание так, как вслушивалась в шорох плотоядных тварей под песком.

— Мало. — Голос её был тихий и точный, как у гробовщика, что снимает мерку. — До утра, если очень повезёт. Ей нужен лекарь. Настоящая