Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

Она подняла ко мне слепое, выбеленное усталостью лицо.

— А твой каменный никуда не спешит, Марк. Он и за сто лет не поторопится.

Идеальный чиновник. Сидит, молчит, никуда не торопится и взяток не берёт. Куда я попал.

В том и была вся мерзость этого проклятого места. Он не спешил. Ему торопиться некуда — у него в запасе стылая вечность, глухие века вперёд и назад. А у Арианы этой вечности было — до утра. И то, если сильно повезёт.

Всю дорогу по стеклу я твердил себе, как приютскую молитву: не спеши, терпи, спешащих равнина ест без соли. Терпение спасло нас от короткого хода. Спасло от Эриковой воровской двери, отворённой чужой кровью. Терпение было моей единственной силой на этом стекле, моим козырем против вечного камня. И вот теперь эта самая сила встала поперёк дороги. Пока я стою тут, покорный и правильный, под его треклятыми каменными весами, честно жду очереди — Ариана тихо догорает у меня за спиной. Глоток за глотком, вдох за вдохом.

Медленный. Опять я медленный. В самый скверный, самый нужный миг — медленный, как всегда. Всю жизнь.

Я поднял голову и посмотрел прямо в бездонную темноту под каменными веками. И впервые за всё это время посмотрел не снизу вверх. Не как побитый подсудимый, которого мерят, взвешивают и вот-вот спишут в утиль. А как приютский огрызок, которого всю жизнь мерили, вешали на весы и выбраковывали, — и который назло им всем выучился в ответ мерить тех, кто мерит его самого.

Я перестал ждать приговора. Я сам начал взвешивать стража.

* * *

Я умел это. Два года я собирал чужие имена, как нищий собирает медяки на паперти. Читал стёртое, вслушивался в мёртвое, тянул память из праха и пепла. Я был ходячей книгой мёртвых имён, единственной на всю эту бескрайнюю изнанку. И теперь я раскрыл эту книгу на нём. На каменном весовщике.

Я смотрел на него по-настоящему — впервые за три долгие ночи. И видел странное. То, чего совершенно не замечал раньше, раздавленный его тяжестью.

У него не было лица.

Не в том смысле, что камень слизало ветром и жёстким песком за долгие века. Морда была на месте — огромная, человечья, нависшая глухой горой над вытянутыми львиными лапами. Но там, где у всякого нормального лица есть имя, за которое тебя окликнут по-родному, у него зияла глухая пустота. Дыра. И, глядя прямо в эту дыру, я вдруг вспомнил всё разом.

Вспомнил фрески. Двор семи входов в старых кварталах — семь каменных весов в ряд, у всех отбита правая чаша, а над третьим входом сидит здоровенный зверь со стёсанным лицом. Поле мёртвых домов за ним — длинная похоронная процессия, снова весы, и у самых молний развалился лежачий зверь, точно такой же, безликий. Дом-храм, где мы дрались насмерть и хоронились, — огромная фреска в две стороны, суд и шествие, а сбоку высечена каменная рамка. И в той рамке — семь ровных выщербин. Семь сбитых имён. Я тогда, дурак, машинально их сосчитал — въевшаяся привычка считать всё подряд — и тут же выкинул из головы.

Семь имён кто-то выбил из камня нарочно. Тяжёлым зубилом, старательно, с оттягом, чтоб уж наверняка никто не прочёл. И лицо зверю стесали человеческие руки, тем же самым зубилом. Ничего от природного ветра или времени — один голый, злой, расчётливый умысел. Чтоб забыть. Чтоб вычеркнуть навсегда и без возврата.

А в доме-храме, где мы прятались, по всем стенам шли глубокие зарубки. Ровными косыми строчками, по тридцать в ряд. Семьсот с лишним. Кто-то жил там долгими годами, взаперти, и резал их изо дня в день — цеплялся за мёртвый счёт, чтоб не рехнуться. Чтоб не забыть себя в этой глухой каменной вечности, где ни солнца, ни смены времени. Резал, резал — и не вырезался. Умер там же, в своём каменном склепе, абсолютно безымянным. Тогда я не понял, зачем он это делал. Теперь понял. Он держался за единственное, что у него осталось на руках, — за счёт. Точно так же, как я сам судорожно держусь за четыре жестянки на шнурке. Мы все на этой изнанке цепляемся за что можем, лишь бы нас не стёрло начисто.

Я всё это время думал, что стёрли жертв. Тех, кого страж засудил и безжалостно утопил под стекло. А стёрли — его самого.

Вот что я увидел, взвешивая стража на своих кривых весах. Он судит имена. Он взвешивает всякого, кто дойдёт до него живым, — тяжело ли твоё имя, крепко ли, помнит ли тебя хоть одна живая душа. А сам — безымянный. Кто-то давным-давно выжег ему имя, как жгучее солнце Песков первым делом выжигает у мёртвых. Сбил семь знаков зубилом. Стесал лицо. И оставил стража без имени — одинокого судью, которого некому окликнуть, некому позвать, некому вспомнить.

В мире, где имя — это ты сам, безымянный не живёт и не умирает по-человечески. Он просто тянется. Сидит тут каменной горой над братской могилой сотни, тысячи лет, судит чужие имена одно за другим — и тупо ждёт. Ждёт, сам, может, не зная чего. Ждёт, пока хоть кто-нибудь на свете его вспомнит и окликнет. А никто не помнит. И не вспомнит уже. Тот, кто бил зубилом, постарался на совесть.

Не злоба это была. Не голод. Он взвешивал нас не для того, чтоб сожрать. Взвешивать чужие имена — последнее живое дело, которое у него осталось. Единственное, что он ещё умел и помнил. Смерть в долгую рассрочку, растянутая на бесконечные века. Самое страшное и одинокое, что я видел на всей этой бескрайней изнанке, где у каждого — твари, песок да пустота.

И мне стало страшно. Только не за себя.

Я стоял перед древней каменной тварью, которая могла раздавить меня в мокрое пятно одним движением когтя, — и вместо положенного нормальному человеку ужаса чувствовал то, чего чувствовать было никак нельзя. Жалость. Дурную, тупую, приютскую жалость к тому, кого списали, стёрли и забыли навсегда. Потому что я сам был точно из таких. Из списанных. Население — один человек. Сирота без фамилии, номер восемьдесят шесть по грязной книге. Мы с ним были одной подлой породы, я и этот каменный судья. Оба — имена, которые некому назвать вслух.

— Тебя тоже стёрли, — сказал я вслух, хрипло, сорванным от жажды голосом. — Да? Тебя самого. Кто-то взял зубило и вычеркнул.