Читать книгу - "Судьбы таинственны веленья… Философские категории в публицистике славянофилов - Владимир Николаевич Греков"

остается у И. Аксакова дихотомичным, организованным по признаку «было – стало». Посмотрим, как сравнивает автор недавнее прошлое и настоящее. Прошлое («было время…»): отсутствие воздуха, света, «жизнь притаилась и смолкла» – показано достаточно ясно. Но публицист создает запоминающуюся символическую картину Лжи, владычествующей над безмолвным миром: «…в пустынном мраке пировалась и величалась официальная ложь – одна – владычицею безмолвного простора». Время и здесь развертывается линейно, в ширину, а не в «глубину» истории, описывается в пространственных категориях. В отличие от Киреевского, И. Аксакова не волнует природа времени, его характеристика. Для него важно понять результат развертывания времени – застой или движение, гибель или развитие. Именно в таких терминах он и описывает состояние общества, восклицая о времени торжества Лжи: «Но ведь это время прошло! Или – мы еще не убедились, что постоянное лганье приводит общество к безнравственности, бессилию и гибели? Или – уроки истории пропали для нас даром?» Ложь как властелин, как владыка – образ не слишком оригинальный. Однако Аксаков показывает необычную способность лжи, способность, так сказать, «искривить» время, «замкнуть» его. Аксаков на другом уровне развивает мысль И. Киреевского о гибельном влиянии лжи на Церковь, народ и государство («Девятнадцатый век»). Вопрос же для славянофилов заключается в том, можно ли и как преодолеть эту замкнутость, ограниченность и неподвижность времени. Аксакову еще неясно, как решить поставленную задачу. Он просто констатирует, что и современность страдает теми же самыми болезнями. Время изменилось, а его содержание осталось прежним. Всякое движение, отмечает публицист, относительно. Любое движение вперед может оказаться движением вспять, а «цветущие зеленя» на полях – всходами сорняков. Нынешняя эпоха изображается в «Парусе» гротескно, с помощью образов путаницы, обиды, призрачности, недоразумения, бездорожья. «Все сделалось щекотливо и обидчиво до крайности. Раздраженные фантазии создают чудовищные призраки, которыми пугают и себя и других»[142]. На первый взгляд для испуга, тревоги нет никаких оснований – ведь прежнее «прошло». Почему же возникают призраки прошлого? Ведь, по выражению автора, «даже отсталые» поняли уже, что гласность и общественное мнение необходимы. Вспомним, что Ложь владычествовала в «безмолвном просторе», и тогда станет понятно, что после «долговременного шепота» самая невинная, самая простая речь, даже та, в справедливости которой несчастные, запуганные люди не сомневаются, – эта речь кажется крамольной, опасной и отдается в их сознании «раскатами грома». Но есть и другая причина: «слова у них в ушах отдаются как-то иначе». Мы имеем дело с изменением языкового кода, с возникновением в годы безмолвия и шепота, по существу, другого языка, основанного на других понятиях. Публицист не расшифровывает свой образ. Однако мы понимаем, что главное различие времени прежнего и нынешнего – именно в языке как таковом.

Оба образа – движения и призрачности – не раз используются Аксаковым и позднее в газете «День» (1861–1865 гг.), для характеристики преобразований и общественных изменений. Но тем самым Аксаков развивает, уточняет образ времени. Продолжая свои размышления о движении, Аксаков пишет в 1862 г.: «Слышится и чувствуется, что несемся с быстротою необычайною, несемся стремглав, всею тою необъятною громадою, которой имя – Россия, во всю ширь и глубь, <…> Но куда и как, где закон и предел движения, – никто не предугадает! Нет над ним власти человеческой!»[143]. Здесь мы наблюдаем обратную картину: категория движения и атрибуты пространства (протяженность, направление) приписываются времени. Вопрос «куда?» относится, разумеется, не к географической, а к временной точке. Легко заметить и источник образов и вдохновения публициста – гоголевское описание дороги. Как и Гоголю, Аксакову в движении России видится что-т о загадочное. Одновременно манящее и страшное. Недаром же оно угадывается только по «быстрому мельканию»[144].

В статье «Русский прогресс и русская действительность» И. Аксаков обращается к образу форейтора, созданному еще И. Киреевским. Мы уже говорили о том, что этот образ характеризует не только просвещение Польши XVI–XVII вв., но и русское просвещение. Аксаков так раскрывает смысл образа: тяжелая колымага, застрявшая в грязи, – Русская земля, народ; форейтор, ускакавший далеко вперед на коне, – образованное общество, «мчащееся… верхом на цивилизации, подгоняющее ее татарскою нагайкою работы немецкого мастера, скачущее к прогрессу не столбовой дорогой, а какими-то особыми кривыми путями, вне всяких жизненных условий!». Фантастический образ «татарской нагайки работы немецкого мастера» объединяет разные, противоречащие друг другу времена. Аксаков следует за Гоголем, показавшим, как отклоняется человечество от прямого и ясного (здесь – столбового) пути на кривые и опасные тропы, ведущие в пропасть. Сравнивая «блудящие огоньки», которыми увлеклось общество («форейтор»), с «идеями века», публицист с горечью спрашивает: «Покуда форейторский конь, подгоняемый нагайкою, скачет по пути прогресса за идеями века, – что делается нами для народа, для его нравственного подъема?»[145]. Вот, по его мнению, единственный действительно важный вопрос. Он опять прибегает к противопоставлению временных фаз на примере противопоставления пространственного. На одном полюсе – Петербург, «богатейшая столица образованного мира», на другом – Олонецкая губерния. В Петербурге можно обнаружить признаки старости, присущие европейским цивилизациям, тогда как в Олонецкой губернии народ помнит и поет песни о временах князя Владимира. Вообще, в русской жизни замечается «страшное, невиданное сочетание ребяческой незрелости со всеми недугами дряхлой старости…»[146].

По мысли автора, народ, поющий такие песни, еще юн духом и готов к великим свершениям. Однако из этого же образа можно вывести и другое умозаключение. Если народ живет преданиями, значит, его возраст никак не меньше возраста Киевской Руси. Да и К. Аксаков говорил (в статье «Опыт синонимов…») о древности народа по сравнению с обществом. В чем же дело? Что имеется в виду? Народ юн не по своему возрасту, а по своим возможностям, по своей неиспорченности, тогда как образованное общество, испытав все прелести западной цивилизации, не нашло себя.

Аксаков пишет о разрыве цивилизационном, связывая его в проблемой исторического времени и пространства. Ход его мыслей можно понять, зная рассуждение А.С. Хомякова: «Образованный русский нашего времени <…> живет более в категории пространства, чем в категории времени. Он не только заботится о том, что делается далеко от него, но даже не заботится о том, что делается близко»[147].

Образ Аксакова ориентирован, конечно, на гоголевский образ «подтанцовывающих старушек» из повести «Сорочинская ярмарка». Гоголь создал тогда, по существу, образ «беременной смерти». Аксаков же показывает нам разлагающуюся, умирающую юность. Поэтому можно указать еще один источник публициста – описание стариков-младенцев и дряхлых юношей в апологе В.Ф. Одоевского «Старики, или остров Панхай».

Аксаков подчеркивает неприменимость привычных представлений о времени к историческому развитию и к положению современной России. «Мы по-прежнему считаем время годами, но