Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

до второго сустава. Под мышками я перетянул. Ходы я там распустил, подложил в обе подмышки по толстому пласту корпии и наложил заново, на полпальца слабее. Через четверть часа пальцы порозовели, и Кондратьев сказал, что в них колет, как с мороза. Артель стояла та же, и Скородумов стоял тут же, с косынкой в кармане.

— Тут вы правы, Владимир Гаврилович, — сказал я, чтобы слышали все. — Туго вязал я.

Скородумов покраснел до ушей и долго не знал, куда девать руки.

— Дык оно… бывает, вашбродь, — сказал он наконец. — С кем не бывает.

Кто-то из марсовых у меня за спиной одобрительно хмыкнул. Герасим Иванович, стоявший у фальшборта, кивнул сам себе.

При той же артели я объявил Кондратьеву правила.

— Три недели руку выше плеча не подымать.

— А ложку?

— Её подымай. Ложка у тебя ниже плеча, ежели ты не в небо ешь. Спать на спине, вдоль хребта валик. Повязку смотреть утром и на закате, пальцы щупать, тёплые ли. Похолодели, сразу ко мне, хоть ночью.

— А щупать кто станет?

— Артель, — сказал я. — Вон вас сколько.

— А на мачту?

— До моего слова никак. Сорвёшься на одной руке, и будет у тебя не ключица.

Кондратьев поскучнел.

— Работать будешь, — сказал я. — Сидя и одной рукой. У парусного мастера полотно держать. Чтобы никто тебя дармоедом не звал.

— Дармоедом не станут, — сказал Кондратьев и повеселел. — Станут кривым.

Три листа Тихонов подал мне к вечеру. Линия у края не завалилась ни на одном. На первом плечо стояло со ступенькой, на втором шла повязка, ход за ходом, с цифрами, на третьем плечи были разведены, и чуб был. В углу каждого я поставил число, девятое марта, и час, и подписал. Других денег у меня для него не было.

— Обедали нынче, Михаил Тихонович? — спросил я.

Он поднял на меня глаза и не сразу понял, о чём я.

— Обедал. Щи.

— Где?

— На баке. Кондратьев позвал, к артели, — он помолчал. — Ложку мне дали чужую, деревянную, обкусанную. Свою я в каморке забыл.

Листы легли в тетрадь, между страниц, при нём. Тихонов смотрел, как ложится последний, и глаз не отвёл, покуда я не закрыл тетрадь и не сунул её за пазуху.

— Вашбродь… — помолчав, сказал Тихонов. — Мне надобно вам ещё кое в чём признаться.

Глава 6

— Слушаю, — сказал я.

Тихонов папку с колен не снял. Пальцы он положил на тесёмки и держал их, не развязывая.

— Вы третьего дня сказали, что листы пойдут в книгу, — сказал он. — И что вы под ними руку ставите. Так вот прежде, чем вы её поставите, вам надобно знать про панораму.

— Какую панораму?

— Рейд в Рио. Со шканцев, с «Камчаткой» и горой. Я её в октябре писал, три вечера.

Панораму эту я помнил. Лист ушёл в Адмиралтейство с лимской почтой, в общем пакете, за моею подписью и за подписью Новицкого, и я на него тогда посмотрел ровно столько, сколько нужно, чтобы поставить число.

— Ушла она уже, — сказал я.

— Ушла, — согласился Тихонов. — В том и дело.

Он развязал тесёмки и вынул лист из середины. Это была та же панорама, набросок, с которого он делал чистовую: гавань, гора, рангоут. В правом нижнем углу, по самой воде, шли четыре серых пятнышка полумесяцем, и перед ними пятое, поменьше.

— Это что?

— Лапа, — сказал Тихонов. — Дымок прошёл.

Я поднёс лист к свече.

— Это набросок. Я спрашиваю про ту, которая ушла.

— И на той, — сказал Тихонов. — Я сушил её на рундуке, в каморке, и ушёл за водой. Он пришёл и прошёл по ней наискось, от угла к горе. Шесть следов. Четыре я вывел, а два легли по туши, и выводить их было нечем, там бы бумага слезла. Я их обвёл и сделал из них буруны.

— Буруны.

— Буруны, — сказал он. — Вы на подпись глядели, не на воду.

Я глядел не на воду. Я глядел на угол, где ставлю число, и подписал ему лист стоя, не садясь.

— Стало быть, в Адмиралтейство, по описи, за моей рукой, ушёл рейд Рио-де-Жанейро с кошачьей лапой под горой.

— С двумя следами, — поправил он. — Остальные я свёл.

За переборкой Фёдоров перестал сопеть, и слышно было, как он лежит и слушает.

— Он у вас ночует? — спросил я.

— С Портсмута, — Тихонов тесёмки отпустил и впервые за весь разговор положил руки на папку плашмя. — Я его не звал. У меня в каморке сухо, и крысы туда не ходят, брать у меня нечего. Он приходит к восьми склянкам, ложится на рундук и спит, покуда я пишу. Я ему рыбу у кока беру, с Кронштадта.

— Прошка говорит, рыбу коту берёт он.

— И он берёт. Дымок берёт у обоих.

— Михаил Тихонович. Вы пришли ко мне виниться в кошачьей лапе.

— Я пришёл виниться в том, что подписали вы, а смотрел не вы, — сказал он. — Вы третьего дня сказали: всякий лист прежде мне. Так вот этот был прежде вас, и вы его не глядели, и я знал, что не поглядите, и отдал. Я тогда посчитал, что это малость.

— А нынче?

— А нынче я считаю, сколько всего вы подписали, не глядя.

Вот тут мне стало не смешно.

Листов его за поход прошло за полсотни, и под каждым стояло моё число и моя рука. Смотрел я их все, а глядел — не все. Если по одному из них прошёл кот, то по другому мог пройти кто угодно, и в Петербурге прочли бы это за моей подписью.

— Сколько ушло листов, которых я не глядел?

Он подумал, шевеля губами, как Прошка над счётом.

— Девять. Рейды, берега и пальмы. Больных вы глядели все, до единого.

— Числа мне завтра подайте. Какой лист, какого числа, с какой почтой.

— Я их помню.

— А я нет, — сказал я. — Пишите.

Он кивнул и стал завязывать тесёмки, и завязывал долго, потому что правая рука к ночи его не слушалась.

— Он ещё и мурчит, — сказал